Отдали переписать одной девушке, у которой был изящный почерк, и отправили в журнал „Аполлон“. Там стихами заведовал тогда Гумилев. Ну, Николай мгновенно сошел с ума, тут же, немедля напечатал их и прислал Черубине на адрес нашей девушки пламенное объяснение в любви. Тогда мы с Андреем решили продолжать нашу игру. Ответили на его письмо со всей сдержанностью, на какую способна молодая монахиня с прошлым, и дошли до того, что по приезде в Петербург вызвали Гумилева от ее имени в ателье художника Головина. Гумилев бросился на свидание, точно акула на железный крюк. Но когда его привели в мастерскую, он увидел в креслах меня, Алексея Толстого и Маковского. Бедняга начал озираться. Тут я встал, подошел к нему и произнес:
„Позвольте отрекомендоваться: Черубина де Габриак“.
„Негодяй!“ — закричал взбешенный Гумилев.
Я ударил его по физиономии.
„Раздался мокрый звук пощечины!“ — сказал Толстой, цитируя Достоевского.
Гумилев тут же вызвал меня на дуэль. Когда мы уходили, я извинился перед Головиным за учиненный в его ателье скандал.
„Пожалуйста, пожалуйста! — пролепетал растерявшийся хозяин. — Сколько угодно!“».
Все засмеялись.
— А дуэль? — спросила Алла Ярославна, слушавшая с большим интересом. — Дуэль-то состоялась?
— Ого! Еще какая захихикал Аким Васильевич. — Достали пистолеты, карту, выехали за город к Новой Деревне, — все как полагается. Толстой выбрал в рощице лужайку, которая показалась ему наиболее удобной, и пошел к ней удостовериться в ее пригодности для такого романтического дела. Был он в цилиндре и в черном сюртуке. Шел очень серьезно, почти олицетворяя собою реквием, и вдруг провалился по бедра. Когда же вылез, оказался весь, извините, в вонючей тине: лужайка была болотистой.
Все снова расхохотались. Особенно заливалась Карсавина. Она оказалась очень смешливой.
— Ну, вы понимаете, — продолжал в совершенном восторге Аким Васильевич, — что после этого ничего серьезного быть уже не могло. В конце концов оказался потерпевшим ваш покорный слуга, заработавший «болвана».
Алла Ярославна снова надела шляпку и начала натягивать вуаль.
— Вы проводите меня, Бредихин?
— Конечно, конечно…
Она вышла в коридор.
— Извините, что не оставил вас тет-а-тет, — зашептал Аким Васильевич, пригибая к себе Елисея. — Но она так прелестна, что я не смог… И потом — какой прекрасный собеседник!
— Собеседник? Она? — злобно переспросил Елисей. — Но ведь вы не дали никому слова сказать!
На улице Леська взял Карсавину под руку.
— Разрешите?
Она крепко прижала его руку к своей талии и повернула к нему голову.
— Вам надо скрыться, Бредихин, — сказала она тихо.
— Как скрыться? Зачем?
— Я за этим к вам и пришла, но ваш бойкий старичок… Словом, боюсь, что прийти на лекцию Булгакова вы сможете беспрепятственно, но выйти оттуда…
— Неужели это серьезно?
— К сожалению, да.
— Почему вы так думаете?
— Я сегодня исповедала вашего священника. Он разъярен и уже звонил одному нехорошему человеку. Ректор напуган до последней степени: в его университете агитатор, а вы знаете, какое это сейчас страшное слово? За агитацию вешают.
Леська помолчал. Шли они темными переулочками. Леська нарочно петлял, чтобы побыть с Аллой Ярославной подольше. Она не протестовала.
— Как я счастлив, что вы пришли. За предупреждение спасибо, но…
— Послушайте, Бредихин. Вы очень молоды. А в вашем возрасте любовь — это алгебраический икс, под который можно подставить любое именованное число.
Леська несколько опешил. Он вспомнил Васену и тут же Катю, Аллу Ярославну и тут же Мусю… Проклятая юность! Когда она кончится!
У выхода на Дворянскую Карсавина остановилась.
— Ну, здесь мы простимся. Действуйте быстро, Бредихин. Желаю удачи.
Леська ждал, что она его на прощанье поцелует, но у Аллы Ярославны не было этой мысли. Вообще женщины редко способны на чудо. Вот Карсавина — уж на что личность, а не додумалась…
Леська видел, как она уходила в огни синей улицы, и шептал ей вслед:
— Я люблю тебя! Милая! Я люблю тебя!
Так бездарно оборвался его роман с этой замечательной женщиной. Но жить все-таки нужно. Что ему предпринять теперь, сейчас, в эту минуту?
У Леськи была повадка молодого тигра. Старый тигр людей не боится, но молодой никогда не вернется на то место, где его учуяли охотники, даже если там осталась туша свежего оленя.
Елисей не возвратился на Петропавловскую площадь. Он пошел к тюрьме, разыскал фабрику «Таврида» и вызвал мастера Денисова.
— Мне нужно видеть Еремушкина, — сказал он Денисову.
— Еремушкин умер.
— Да что вы?! Не может быть! Ведь он только недавно…
— Тшш… Не кричите. Ваша как фамилия?
— Бредихин.
— Студент?
— Студент.
— А-а… Ну, пойдемте.
Пройдя через весь двор, вкусно пахнувший яблочным вареньем, они подошли к маленькому домику. Денисов вошел первым.
— Еремушкин, к тебе студент.
Еремушкин показался на пороге.
— Здравствуй, Еремушкин!
— Чай пить будем?
За столом хозяйничала молоденькая девушка.
— Знакомьтесь! — сказал Еремушкин.
— Фрося.
— Ефросиния Ивановна! — поправил Денисов.
— Это ваша дочь? — спросил Леська.
Хозяйка вспыхнула и улыбнулась.
— Это моя жена! — вызывающе выпалил хозяин.
