- Да, в Йеле, - сказал Говард. В их семье он отвечал за даты, имена, названия, хотя считал это типично женской чертой. - На ужине в честь Ллойда.
- Ага. Соул в исполнении белого - это жестоко. Пришлось выйти: я хохотала до слез. Из-за того случая он до сих пор разговаривает со мной сквозь зубы.
- Ллойд - напыщенный осел.
- Что есть, то есть… - задумчиво сказала Кики, вертя в пальцах ножку бокала. - Но все-таки мы с тобой в тот вечер вели себя, как поросята.
Где-то завыла собака. Говард чувствовал, как Кики- но обтянутое плотным зеленым шелком колено касается его колена. Интересно, а она заметила?
- Так вот, сегодня было хуже, - сказал он. Кики присвистнула.
- Хуже, чем в Йеле? Да ладно заливать!
- Хуже.
- Ты уж прости, но я не верю.
Своим приятным мелодичным голосом Говард затянул песню, очень точно копируя манеру исполнения «хористов».
Кики стиснула зубы. Ее грудь заколыхалась. Кики сдавленно захихикала, потом, не выдержав, запрокинула голову и разразилась хохотом.
- Ты нарочно так воешь!
Не прекращая петь, Говард отрицательно помотал головой.
Кики погрозила ему пальцем.
- А движения? Без них не то впечатление.
Не прекращая петь, Говард встал и повернулся к ней. Сначала он стоял неподвижно: надо было продумать движения и сообщить их плохо повинующемуся телу. На мгновение он даже запаниковал: замысел и воплощение никак не хотели стыковаться. Внезапно все срослось. Тело поняло, что от него требуется. Говард крутнулся вокруг своей оси и прищелкнул пальцами.
- Ой, перестань, замолчи! Не может быть! Ой!
Сотрясаясь всем телом, Кики упала на подушки. Говард увеличил темп и звук, продолжая выписывать ногами все более уверенные и замысловатые кренделя.
- Бог мой! И что ты сделал?
- Сбежал, - скороговоркой ответил Говард и снова запел.
В цокольном этаже открылась дверь в комнате Леви.
- Эй, вы! Потише! Тут люди пытаются поспать.
- Извини! - прошептал Говард.
Все еще посмеиваясь, он сел и поднес бокал к губам. Он надеялся, что Кики побудет с ним еще, но она встрепенулась, словно вспомнив о незаконченных делах. Она тоже продолжала смеяться, но счастливые нотки в ее смехе стихли, и он стал похожим на стон. Легкий вздох. Тишина.
- Ну что ж, - сказала Кики и вытерла глаза.
Говард поставил бокал на стол и открыл рот, но она уже шла к двери. В шкафу наверху, сказала она, есть чистые простыни, постели себе на диване.
Поспать Леви было необходимо. Он собирался с утра пораньше смотаться в Бостон и к полудню попасть в школу. В восемь тридцать он уже стоял в кухне, с ключами в кармане. А потом вдруг застрял возле шкафа с продуктами, высматривая сам не зная что. В детстве он бывал с матерью в разных районах Бостона, когда она навещала заболевших или одиноких знакомцев по госпиталю. Мать всегда везла с собой еду. Но сам Леви никогда еще с визитами не ездил. Он растерянно разглядывал полки. Наверху хлопнула дверь. Ухватив три пакетика азиатской лапши и пачку плова, он затолкал их в рюкзак и вышел из дома.
Уличная мода как нельзя лучше подходит для январских холодов. Другие мерзли, а Леви в своих толстовках с капюшонами уютно погрузился в музыку. Стоя на автобусной остановке, он, незаметно для самого себя, повторял слова песни, а в ней пелось-мечталось о девушке, да такой, чтобы все движения с ним в такт, животом к животу, взад-вперед, прыг-скок. Но единственной женщиной в поле зрения была каменная Дева Мария перед церковью Святого Петра за Левиной спиной. Он поглядел на ее миловидное горестное лицо, которое успел хорошо изучить, подолгу торча в ожидании автобуса на этой остановке. На руках у статуи недоставало больших пальцев. В ладонях лежал снег. Леви всегда смотрел, что там лежит. Ближе к концу весны это были цветочные лепестки, нападавшие с деревьев. Когда погода устанавливалась, в искалеченные руки люди клали всякую всячину: шоколадки, фотоснимки, распятия, однажды даже плюшевого медвежонка, - а иногда повязывали на запястье шелковую ленту. Леви никогда ничего не клал. Нехорошо ему, раз он не католик. Раз он вообще ничто.
Прибыл автобус. Леви его не заметил. И еле успел вскинуть руку. Автобус проскочил на пару метров вперед и с визгом затормозил. Леви неспешно, вразвалочку подошел.
- Слышь, ты, а нельзя было чуток за время посигна- алить? - сказал водитель с одним из этих дурацких протяжных бостонских акцентов.
Леви опустил в автомат четыре четвертака.
- Я сказал, нельзя было заранее махнуть, молодой человек, чтоб я мог нормально остановиться?
Леви неторопливо вынул один наушник.
- Это вы мне?
- Да, с тобой говорю.
- Эй, приятель, мы вообще ехать будем или как? - донеслось из салона.
- Нахальный сопляк… - завелся водитель, но Леви не стал дослушивать. Сел, прислонился виском к холодному стеклу. И молча стал болеть за девушку в развевающемся шарфе, которая сломя голову неслась по заснеженному холму, чтобы перехватить автобус на следующей остановке.
