О красоте полностью

Откормленный кукурузным зерном цыпленок в пармской ветчине на ризотто с зеленым горошком

Обращение доктора Эмили Хартман

Лаймовый пирог

Он знал, что это случится, но не ожидал, что так скоро. Нет, собраться, настроиться он уже не успеет. Выйти тоже: дали звонок. А вот и они, юноши в золотых жилетках, со стрижками, перепавшими в наследство от Френсиса Скотта Фитцджеральда, и румянцем на щеках. Под гром аплодисментов они прошли, точнее, протрусили, к сцене. Опять ступенчато выстроились: позади самые высокие, в центре блондины, а впереди всех тот толстяк. Толстяк открыл рот и взял пронзительную, как колокольчик, ноту, подкрепленную звонкой монетой потомственных бостонских богачей. Его товарищи подхватывали ее один за другим. Ну вот и слезы навернулись, подумал Говард, сейчас дело примет совсем скверный оборот. Он закусил губу и сжал колени, отчего стало - только хуже, учитывая переполненный мочевой пузырь. Соседи по столу сосредоточенно, с радостным предвкушением, смотрели на сцену. В зале стояла тишина, слышались только вибрирующие звуки хора. Виктория взяла его за колено. Он убрал ее руку. Чтобы справиться с подступающим приступом смеха, требовалось максимально сконцентрироваться, собрать волю в кулак. Но хватит ли ему воли?

Хоровые клубы бывают двух типов. Одни исполняют любимые хиты парикмахерш и гершвинские композиции, исполняют тихо, чуть раскачиваясь, изредка прищелкивая пальцами или подмигивая. В основном, Говарду приходилось сталкиваться с именно такими певунами, и ему удавалось спокойно пережить их выступления. Но эти мальчики принадлежали к исполнителям другого толка. Качания, подмигивания, щелчки пальцами — это было еще так, для разогрева. Сегодняшний концерт открылся песней U2 Pride (In the Name of Love)[91], из которой «хористы» усердно старались сделать самбу. Они раскачивались, прищелкивали, подмигивали. Синхронно разворачивались на месте. Менялись местами. Не нарушая строя, двигались то вперед, то назад. Улыбались так, как, наверное, улыбается человек, уговаривая психопата отвести ружье от головы своей матери. Один из парней загудел во всю силу легких, воспроизводя басовую партию. Тут уж Говард не выдержал. Задрожал, затрясся и, выбирая между слезами и смехом, предпочел слезы. Через пару секунд все его лицо стало мокрым. Плечи ходили ходуном. От усилий сдержать смех Говард побагровел. От хора отделился паренек — он изображал «лунную походку». Говард уткнулся лицом в плотную хлопчатобумажную салфетку.

— Прекрати! — прошептала Виктория и ущипнула его за ногу. — Все смотрят.

Удивительно, что девушка, привыкшая к вниманию окружающих, так переживает из-за осуждающих взглядов. Говард сконфуженно убрал платок, и в результате смех вырвался наружу. Заливистый хохот Говарда огласил зал. Люди за его и несколькими соседними столами оглянулись. Смех добрался даже до стола Монти, его собеседники завертели головами, пытаясь — безрезультатно — обнаружить наглеца.

— Что с тобой? Ты не прикалываешься? Перестань!

Говард знаками показал, что не может, и перешел на

трубный гогот.

— Прошу меня извинить, — сказала за его спиной строгая незнакомая профессорша, — но вы ведете себя крайне невоспитанно.

Говард не знал, куда отвернуться. Можно было смотреть либо на поющих, либо на соседей по столу, которые, откинувшись на спинки стульев и с прилежанием глядя на сцену, демонстративно его не замечали.

— Хватит, — буркнула Виктория. — Не смешно. Ты меня ставишь меня в неловкое положение.

Говард стал глядеть на хор. Он попытался подумать о чем-нибудь грустном: о смерти, разводе, налогах, своем отце. Но толстый парень так уморительно хлопал в ладоши, что Говард был не в силах с собой совладать. Он встал, опрокинул стул, поднял его и по центральному проходу ретировался из зала.