— Какое литературное произведение, по-твоему, лучше всего написано?
Я ответила: „Тамань" Лермонтова." Он сказал: „Вот и Антон Павлович так считает".
И тут же назвал письмо Чехова, где это сказано. Теперь-то, вспоминая, я вижу, как он
вообще много знал. К тому же память у него была превосходная...
Мне было очень приятно, когда позже к нам на Пироговскую приехала Мария
Павловна Чехова. Было в ней что-то необыкновенно простое и привлекательное...
1928 год. Апрель. Неуверенная серая московская весна. Незаметно даже, набухли
ли на деревьях почки или нет. И вдруг Михаилу Афанасьевичу загорелось ехать на юг,
сначала в Тифлис, а потом через Батум на Зеленый Мыс. Мы выехали 21 апреля днем в
международном вагоне, где, по словам Маки, он особенно хорошо отдыхает.
Промелькнули подмосковные леса, пронеслись унылые средне-русские равнины.
Становилось теплее. Наш вагон почти пустой: еще не сезон. С нами едет поэт Николай
Асеев. Одно купе занимает артистка Камерного театра Назарова, бело-розовая женщина-
дитя и с ней военный. Он в галифе, в сапогах, но в пижаме, из-под которой неуклюже и
некрасиво торчит наган. Обычно пассажиры знакомятся быстро, от нечего делать
беседуют долго и иногда интересно, но у нас все молчат. Асеев издали раскланялся с
Булгаковым. За трое суток с „хвостиком" он перекинулся со мной всего несколькими
фразами...
Какой сладостный переход от заснеженных полей к солнцу, зеленой траве и
тюльпанам! Уж не знаю, по какой причине мы остановились прямо в поле... Все высыпали
из вагонов, боязливо оглядываясь на поезд: не подведет ли. Захмелевшие от весеннего
воздуха, возвращались мы по своим местам.
75
24 апреля — Тифлис. На вокзале нас встретила знакомая М.А. еще по
Владикавказу — Ольга Казимировна Туркул, небольшая, русая, скромная женщина. Она
предоставила нам ночлег на первую ночь. На другой день мы уже перебрались в
гостиницу „Ориант" на проспект Руставели. Поздним вечером город очень красив и
загадочен. Слегка вырисовываются темные силуэты гор, и какими-то особенными кажутся
огоньки фонарей — блестки на черном бархате.
39
Тепло. Спим с открытыми окнами. Хожу в одном платье, что здесь не принято до 1-
го мая. Так объяснила мне О.К.Туркул. Предполагалось, что М.А. будет вести переговоры
с Русским драматическим театром о постановке „Зойкиной квартиры".
Встреча с директором театра состоялась. Помню его внешность и лицо жены,
актрисы на главных ролях. Их двое, к ним присоединились актеры театра, и мы, в общем
человек восемь, все направились в подвальчик, в ресторан с заманчивым названием
„Симпатия". Тускло-золотистые стены были расписаны портретами: Пушкин, Лермонтов,
Горкий (так и написано), все в медальонах из виноградных гроздьев и все на одно лицо
сильно грузинского типа. За стойкой, заставленной национальными закусками,
приправленными тархуном, киндзой, праси (это лук-порей), цицматом (особый сорт
салата), стоял такой же черноусый грузин, как Пушкин, Лермонтов, Горкий.
Застолье длилось часов пять. Тост следовал за тостом. Только и слышалось
„алаверды к вам, алаверды к вам". Был момент, когда за соседним столом внезапно
разгорелась ссора: двое вскочили, что-то гортанно крича, сбросили пиджаки на край
маленького водоема, где плавали любимые грузинские рыбки и... я закрыла глаза, чтобы
не видеть поножовщины, а когда открыла их, они оба сидели за столом и мирно чокались
своим излюбленным кахетинским...
Купаемся в солнце. Купаемся в серных банях. Ходили через Верийский спуск в
старый город, в Закурье. А Кура быстрая и желтая. Уж в ней-то ни капельки не хочется
искупаться. То висячий балкон, то каменные сту-
76
пени крутой, карабкающейся на гору лестницы вдруг остро напомнят мне
Константинополь...
Наше пребывание в Тифлисе чуть не омрачилось одним происшествием. Как-то
уже к вечеру О.К.Туркул пришла за нами звать в кино. М.А. отказался, сказал, что
приляжет отдохнуть (он всегда спал после обеда, хотя уверял со своей милой
покупающей улыбкой, что он не спит, а „обдумывает" новое произведение). Я ушла в кино
и ключ от номера взяла с собой, заперев собирающегося спать Маку... Что-то мы с O.K.
немного задержались, и, когда подходили к „Орианту", я поняла: что-то произошло.
Пароконные извозчики, стоявшие вереницей у гостиницы, весело перекликались и
поглядывали на одно из окон. До предела высунувшийся из окна взъерошенный М.А.,
увидев меня, крикнул на весь проспект Руставели:
— Я не ожидал от тебя этого, Любаша!
Внизу, в вестибюле, на меня накинулся грузин-коридорный:
— Зачэм ушла? Зачэм ключ унесла? Он такой злой, такой злой. Ключ трэбует...
Ногами стучит.
— Так неужели второго ключа у вас нет?
— Второго нэт...
