необычайное название! В результате я так и не узнала, что, кроме мопсов, из этой глины
делают.
Зато сочиняли мы и очень веселились.
Схема пьесы была незамысловата. В большом и богатом имении вдовы Дюваль,
которая живет там с 18-летней дочерью, обнаружена белая глина.
Эта новость волнует всех окрестных помещиков: никто не знает, что это за штука.
Мосье Поль Ив, тоже вдовец, живущий неподалеку, бросается на разведку в поместье
Дюваль и сразу же подпадает под чары хозяйки.
И мать, и дочь необыкновенно похожи друг на друга. Почти одинаковым туалетом
они усугубляют еще это сходство: их забавляют постоянно возникающие недоразумения
на этой почве. В ошибку впадает и мосье Ив, затем его сын Жан, студент, приехавший из
Сорбонны на каникулы, и, наконец, инженер-геолог эльзасец фон Трупп, приглашенный
для исследования глины и тоже сразу бешено влюбившийся в мадам Дюваль. Он —
5
классический тип ревнивца. С его приездом в доме начинается кутерьма. Он не
расстается с револьвером.
— Проклятое сходство! — кричит он. — Я хочу застрелить мать, а целюсь в дочь...
Тут и объяснения, и погоня, и борьба, и угрозы самоубийства. Когда, наконец,
обманом удается отнять у ревнивца револьвер, он оказывается незаряженным… В тре-
13
тьем действии все кончается общим благополучием. Тут мы применили принцип
детской скороговорки: "Ях женился на Цип, Яхцидрах на Ципцидрип…" Поль Ив женился
на Дюваль-матери, его сын Жан — на Дюваль-дочери, а фон Трупп — на экономке мосье
Ива мадам Мелани.
Мы мечтали увидеть „Белую глину" у Корша, в роли мосье Ива — Радина, а в роли
фон Труппа — Топоркова.
Два готовых действия мы показали Александру Николаевичу Тихонову (Сереброву
— популярный в Москве редактор многих изданий тех лет.) Он со свойственной ему
грубоватой откровенностью сказал:
— Ну, подумайте сами, ну кому нужна сейчас светская комедия?
Так третьего действия мы и не дописали.1
Вот и кончилось мое житье в комнате студента — брат Надежды (Мымры)
возвращался с практики...
Потом мы зарегистрировались в каком-то отталкивающем помещении ЗАГСа в
Глазовском (ныне ул. Луначарского) переулке, что выходил на бывшую церковь Спаса на
Могильцах.
Сестра М. А. Надежда Афанасьевна Земская приняла нас в лоно своей семьи, а
была она директором школы и жила на антресолях здания бывшей гимназии. Получился
"терем-теремок". А в теремке жили: сама она, муж ее Андрей Михайлович Земский, их
маленькая дочь Оля, его сестра Катя и сестра Н. А. Вера. Это уж пять человек. Ждали
приезда из Киева младшей сестры, Елены Булгаковой. Тут еще появились и мы.
К счастью, было лето и нас устроили в учительской на клеенчатом диване, с
которого я ночью скатывалась, под портретом сурового Ушинского. Были там и другие
портреты, но менее суровые, а потому они и не запомнились.
С кротостью удивительной, с завидным терпеньем — как будто так и надо и по-
другому быть не может — принимала Надежда Афанасьевна всех своих родных. В ней
особенно сильно было развито желание не растерять, объединить, укрепить
булгаковскую семью.
_______________
1 В архиве М. А. Булгакова в рукописном отделе Ленинской библиотеки следов этой
пьесы, к сожалению, нет.
14
Я никогда не видела столько филологов зараз в частном доме: сама Н. А., муж ее,
сестра Елена и трое постоянных посетителей, один из которых — Михаил Васильевич
Светлаев — стал вскоре мужем Елены Афанасьевны Булгаковой.
Природа оформила Булгаковых в светлых тонах — все голубоглазые, блондины (в
мать), за исключением младшей, Елены. Она была сероглазая, с темнорусыми пышными
волосами. Было что-то детски-милое в ее круглом, будто прочерченном циркулем лице.
Ближе всех из сестер М. А. был с Надеждой. Существовал между ними какой-то
общий духовный настрой, и общение с ней для него было легче, чем с другими. Но сестра
Елена тоже могла быть ему достойной партнершей по юмору. Помню, когда я подарила
семейству Земских абажур, который сделала сама из цветистого ситца, Елена назвала
6
мой подарок "смычкой города с деревней", что как нельзя лучше соответствовало злобе
дня.
Муж Надежды Афанасьевны Андрей Михайлович смотрел очень снисходительно
на то, как разрасталось его семейство. Это был выдержанный и деликатный человек…
Однажды мы с М.А. встретили на улице его сослуживца по газете „Гудок"
журналиста Арона Эрлиха. Мужчины на минуту остановились поговорить. Я стояла в
стороне и видела, как Эрлих, разговаривая, поглядывает на меня. Когда М. А. вернулся, я
спросила его, что сказал Арон.
— Глупость он сказал, — полуулыбчиво-полусмущенно ответил он. Но я настояла,
и он признался:
— Одень в белое обезьяну, она тоже будет красивой... (Я была в белом костюме).
Мы с М. А. потом долго потешались над обезьяной...
Много лет спустя А.Эрлих выпустил книгу „Нас учила жизнь" („Советский
