О милосердии полностью

Могут упрекнуть стоика в двоедушии: для людей у него припасено общепринятое, для себя и своего бога — иное. Он ответит, что не скрывает своих убеждений и что вся его деятельность направлена на общественное благо, которое он понимает глобальнее, чем вы. Если прикипать сердцем к тому, что волнует других, забота о благе всех невозможна. Напротив, будучи одинаково благорасположенным ко всем себе подобным, как того требует природа, достигаешь всей полноты добродетели — и что может быть лучше? Скажут, что этот философ — равнодушный себялюбец. Да, он стремится к счастью. Счастье — цель каждого смертной. Но стоик лучше других понимает, как его достичь. И другим, похожим на него, хочет поспособствовать в том же. Приближаемся к самой сути стоической этики. «Богатство относится к вещам предпочтительным... Но если оно пропадет у меня, то моя потеря ограничится только им, если же ты лишишься денег, то не сможешь прийти в себя». Кому адресована эта проповедь? Едва ли рядовым гражданам, погруженным в мелкие заботы, недовольным своим положением и доходами, зато проводящим век в относительной безопасности. Им подходила бы эпикурейская неприметность. Римский стоик обращается к тем своим согражданам, которые живут во дворцах, стоят на вершине государственной иерархии. Скольких подобных людей лишился Рим в гражданских войнах и при тираническом правлении первых Цезарей! Кто не погиб, тот оказывался в изгнании, терял свои дворцы. Жертвы трудно пересчитать, а ведь историков интересуют главным образом выдающиеся личности. Ювенал отрефлексировал это, сказав — после упоминания «великих садов сказочно богатого Сенеки» — в десятой, самой вдумчивой своей сатире: «Аконитов не пьют из глиняной посуды, но бойся, когда возьмешь чашу с геммами и на широком золоте заблещет Сетинское». Возникнув в эпоху слома износившейся полисной системы, обрушения традиционного уклада жизни, стоическая этика оказалась особенно востребованной у римлян (которых философия всегда интересовала меньше, чем другие достижения греков) в годы кровавой смуты, приведшей к смене государственной формации. После спокойного времени Августа угроза потерять все для высшего класса снова становится повседневной. Императоры опасаются попыток реставрации республики и дворцовых переворотов. Тогда стоицизм получает чуть ли не государственный статус. Сегодня ты дома и распоряжаешься миллионами, а завтра где-то на пустынном острове, без средств к существованию. Сегодня домочадцы любуются маститой старостью отца семейства. Завтра всем, начиная с него, придется, по формуле, ставшей почти юридической, «выбрать себе род смерти». Что привело бы их к счастью прямее, чем стоическая этика равнодушия?

Лишь парадоксальная философия способна ободрить индивида в пограничном состоянии. По существу, для таких состояний она и разработана. Нет смысла примерять ее к будням, упрек в несхожести теории с жизнью невозможно предъявить тому, кто и не обещал отличаться от большинства внешне. В роковой час мудрец проявляет свою мудрость. Но Сенеке удалось большее остаться в веках провозвестником идеологии, получившей имя «гуманизма». Наследники Петрарки выковали это понятие, доказывая цивилизаторскую роль изучения классики. Шедшие им на смену века подтвердили, что мораль не обязательно основывать на религии; нравственным ориентиром общества становится человек науки. Слово «человечный» придумано, однако не титанами Возрождения, но писателями Древнего Рима. Цицерон пустил в обиход эпитет «человечнейший», означивший почти то же, что у нас — «интеллигентный». Проповедуя безразличие, Сенека не оставался безразличным. Философа, наблюдавшего жестокую повседневность Рима при первой династии Цезарей, волнует боль каждого, мужей и жен, принцев и нищих114. Иная по своим истокам и содержанию, не схожая с христианским миросозерцанием115 проповедь Сенеки неожиданно сближается с учением о любви, как оно выражено и послании апостола Павла коринфянам. Эта близость определила появление в IV веке христологической фальсификации его переписки со св. Павлом116. Склоняясь в конце жизни к допущению некого панфилософского единства, всем смыслом своей этики стоик Сенека утверждает одну истину — необходимость поступать по-человечески с каждым человеческим существом. Человек без изъяна, vir bonus, для отца — «муж честный», в понимании сына становится «человеком добра»117. Что подобное высказывалось действующим политиком в годы упадка гуманизма, не ослабило ни искренности, ни значения сказанного на все времена.