Я знаю, что ты ответишь: «Меня не беспокоят мои потери. Не стоит и утешать того, кто скорбит о сыне так же, как о рабе, и кто видит в нем что-то, кроме его самого». Что же удручает тебя, Марция? То, что он умер или что мало пожил? Если то, что он умер, тебе следовало бы всю его жизнь печалиться, ибо ты знала, что он умрет. Подумай только о том, что умершего не трогает никакое зло. Ибо одна пустая выдумка — рассказы про то, что делает страшным подземный мир. Мертвым не угрожают ни мрак, ни темница, ни огненные потоки, ни река забвения, ни судилище. Никакой тиран не стесняет их безграничной свободы. Все это выдумали поэты, пугая нас пустыми ужасами. Смерть есть освобождение и конец всех зол, наши страдания не переходят за ее пределы, она возвращает нам тот покой, которым мы пользовались, прежде чем родились. Тот, кто жалеет умерших, должен жалеть и тех, которые не родились. Смерть не является ни добром, ни злом. Ибо лишь то может быть добром или злом, что вообще является чем-нибудь; никакая судьба не имеет значения для того, что ничто само по себе, что приводит все к ничтожеству. Добро и зло непременно находятся в какой-нибудь материи. Судьба не может удержать того, что отпустила природа, и не может быть несчастным тот, кто не существует. Твой сын перешел пределы, внутри которых человек является рабом, его охватил великий и вечный покой. Его не смущают более страх бедности, заботы о богатстве, борьба духа, одолеваемого сладострастными потребностями чувственности. Его не беспокоят ни зависть к чужому счастью, ни вражда других к его собственному. Брань не оскорбляет более его утонченного слуха, ему не угрожает ни общественное, ни семейное несчастье, он не зависит от будущего, озабоченный его всегда неведомым исходом. Наконец-то он находится в таком месте, откуда его никто не прогонит, где его никто не испугает.
Как мало знаете о своих бедах вы, не признающие в смерти лучшего изобретения природы и не ожидающие ее! Оберегая ли счастье и отгоняя несчастье, уничтожая ли утомление жизнью и истощение старика, унося находящегося во цвете сил юношу, от которого ждут самого лучшего, или ребенка, остановившегося у порога более сурового возраста, — смерть для всех является концом, для многих помощью, а для некоторых — предметом желаний, и никто не обязан ей более, чем тот, к кому она пришла прежде, чем он ее позвал. Она, помимо желания властелина, уничтожает рабство, она освобождает заключенного от цепей и выводит его из тюрьмы, тогда как выход был запрещен необузданной силой владыки. Она показывает изгнанникам, постоянно обращающим сердца и очи в сторону родины, что им совершенно безразлично, под какою землей они будут лежать. Она равняет всех и во всем, когда судьба неравномерно распределяет общие блага и из рожденных с одинаковыми правами одаряет одних в ущерб другим; она — то, что никогда не действует по произволу другого, то, перед чем никто не чувствует своего унижения, то, от чего никто не может уйти, то, Марция, к чему стремился твой отец. Благодаря ей, говорю я, нет наказания в том, что человек родился: она помогает мне не падать под угрозами бед и сохранять свой дух невредимым и способным к самоконтролю: ведь всегда есть к кому обратиться за помощью. Здесь я нахожу кресты и виселицы, устроенные у всех различно: одни вешают людей вниз головой, другие сажают на кол, вгоняя его в срамные места, третьи на дыбе растягивают руки. Я вижу применяемый в пытках клин, я вижу удары бичей, вижу особые машины для каждого органа и сустава. Но здесь вижу и смерть. Здесь кровожадные враги, надменные граждане. Но тут же я вижу и смерть. Не трудно служить там, где можно одним шагом достигнуть свободы, лишь только нам надоест властелин. Жизнь, ты мила мне за благодеяние смерти!
