Ей казалось, что она находится в церкви того монастыря, то есть Сен-Жермер-де-Фли. Посмотрев на церковь ближе, она обнаружила её заброшенной и опустевшей; монахи тоже были не только оборваны и облачены в невероятно огромные сутаны, но и все они были одинаково низкими, ростом не более локтя, словно гномы. Но поскольку «где сокровище, там и сердце ваше будет»[215], и куда ваш взор обращён, там любовь ваша, то она остановила долгий взгляд на мне и увидела, что я ростом не выше остальных и одет ничуть не лучше. Пока она оплакивала моё положение и состояние церкви, через середину храма направо к алтарю внезапно проследовала женщина, чрезвычайно красивая и величавая, сопровождаемая юной девушкой, чей почтительный облик соответствовал той, с кем она следовала. Моей матери стало интересно, кто была эта дама, и ей сказали, что это Шартрская Богоматерь. Она сразу поняла, что это Пресвятая Богородица, чьё имя и реликвии из Шартра почитаются почти во всём католическом мире[216]. Взойдя к алтарю, дама преклонила колени в молитве, и благородная спутница, сопровождавшая её в видении, сделала то же вслед за ней. Затем, воздев и протянув руку, она произнесла с весьма укоризненным видом: «Я основала эту церковь. Почему я должна терпеть её запустение?» Затем этот знаменосец благочестия обратила спокойный взор на меня и, протянув сияющую руку, сказала: «Я привела его сюда и сделала монахом. Я никоим образом не позволю ему уйти отсюда». После этого спутница повторила те же самые слова похожим образом. Как только эта могущественная личность произнесла такие слова, как моментально все те разруха и запустение преобразились и стали такими, как прежде, а гномьи тела монахов, включая моё, выросли и стали нормальными силой её повеления. Когда моя благоразумная мать последовательно изложила мне свой сон, я воспринял её рассказ с глубоким раскаянием и слезами и, впечатлённый значением столь хорошего сна, так обуздал свои мысленные намерения отправиться в скитания, что больше никогда не выказывал желания уйти в другой монастырь.
О Дева, Матерь Небесная, эти и другие подобные события дали мне благоприятный повод вернуться к тебе, возвысившись над ужасом моих грехов и бессчётными случаями отступничества, когда я бунтовал против твоей любви и службы тебе, в то время как моё сердце предсказывало, что широкие просторы Твоей милости не могут быть закрыты для меня, несмотря на горы моих дурных поступков. Также я всегда помнил, Царица Небесная, что когда я был мальчиком и жаждал надеть это облачение, однажды ночью мне приснился сон, будто я нахожусь в церкви, посвящённой тебе, и мне казалось, что меня тащат оттуда два демона. И, подняв меня под крышу, они улетели, оставив меня невредимым внутри церковных стен. Я часто вспоминаю об этом, когда думаю над своей неисправимостью, и ещё чаще, когда повторяю те грехи, или скорее добавляю к тем грехам новые, всё более и более худшие, я возвращаюсь к тебе, пресвятая, как в убежище от опасности отчаяния, злоупотребляя своей маленькой надеждой или верой.
Хотя я постоянно грешу, принуждаемый своими слабостями, а не из-за умышленной гордыни, всё же я ни в коем случае не теряю надежду на исправление. Воистину «семь раз упадёт праведник и встанет»[217]. Если число семь здесь приведено как символ всеобъемлемости[218], как обычно делается, то неважно, сколько раз человек впал во грех, и несмотря на то, что его плоть слаба, если он намерен снова вернуться к праведности, если он выказывает печаль раскаяния, его не за что лишать имени праведника. Почему мы должны с плачем взывать к Господу, чтобы он вывел нас из бед наших[219], если разрушение нашей сущности не приговаривает нас, хотим мы того или нет, к рабству греха? «Вижу, — сказал апостол[220], — закон, делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих[221]; ибо доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю[222]».
Такова глубина подлинного зла, которое есть презрение, приходящее с приходом нечестивого человека[223]. Более того, плач, относящийся к неким другим глубинам, обращён к Богу[224], и взывающий не сомневается, что его голос слышат. В действительности существует презрение отчаяния, порождённое избытком греховности, которое может быть такой глубины, что «не на чем стать»[225], и где страдания не прекращаются. Наконец, есть глубина, из которой Иеремия был вытащен с помощью верёвки из тряпок и лоскутьев[226], и, хотя она глубока, всё же она имеет дно; ибо, несмотря на ослабление рассудка из-за многогрешности, всё же разум немного сдерживает, так, чтобы не быть поглощённым бездонной пучиной, не осознав всего этого зла.
