О нас троих полностью

Мы опять вышли в город, где хозяйничали шум, жара и беспощадное солнце, и долго бродили, как маленькое затравленное стадо туристов, пока, наконец, не нашли убежище в зоопарке. Мы побрели по аллейкам с клетками страусов, верблюдов и лам и рухнули на скамейку у бассейна с тюленями, потому что от воды веяло прохладой. Лишь у крохотного Веро еще оставался какой-то запас энергии, он требовал, чтобы мы сейчас же встали и пошли смотреть других животных. Мы с Паолой совсем перестали разговаривать друг с другом напрямую и теперь общались только через него: говорили ему «Спроси у мамы» или «Пусть тебя папа понесет». А город продолжал громыхать, лязгать, скрежетать прямо за оградой зоопарка.

— Видно, она совсем про нас забыла, — в какой-то момент сказала Паола, следя за тем, как Веро кидает камешки в бассейн с тюленями. — Встретила кого-нибудь или чем-то занялась, а про нас и не вспоминает.

— Что-то мне не верится, — сказал я, хотя уже ни в чем не был уверен.

— Не верится? — переспросила Паола, стараясь и дальше не смотреть на меня. — Значит, на самом деле это возможно?

— Да нет же, — сказал я, — Мизия не из тех, кто может кинуть. Уж не друзей-то в любом случае.

— Потрясающая женщина, — сказала Паола. — Просто изумительная.

Я был не в состоянии продолжать этот спор; я совершенно изнемог от жары, шума и томительного ожидания.

Когда мы вернулись в гостиницу, нам передали послание от Мизии: «Позвони мне». Я бросил взгляд на Паолу, но удержался и не сказал ей: «Вот видишь?» Паола повела детей смотреть на стоявшие в холле витрины с дизайнерскими шелками и золотыми браслетами.

Мизия сразу же сняла трубку.

— Где ты был?

— Гулял, — ответил я, пораженный тем, что ее голос звучит так близко. — Все равно мы ничего о тебе не знали.

— Тебе понравился город? — спросила она, и не думая извиняться, что не объявилась раньше.

— Как тебе сказать, — ответил я. — Мы мало что видели, но вообще-то он немного давит на психику. Какой-то бестолковый и бесформенный, нет открытых пространств, нет панорамы — ведь так?

— Да. Единственный в мире город на реке, где реку не видно. А река-то немаленькая.

Я вспомнил описание Буэнос-Айреса тридцатых годов, на которое наткнулся, когда читал у Мизии в Париже биографию Сент-Экзюпери, и мне захотелось поговорить с ней об этом.

— Сегодня вечером концерт в память отца Томаса, в церкви. Встретимся прямо там? — сказала Мизия.

— Хорошо, — ответил я, и так и не стал спрашивать, что мы будем делать дальше, хотя Паола издалека следила за мной враждебным взглядом.

Мизия продиктовала адрес церкви, добавив, что наши имена уже внесены в список гостей, и тут же попрощалась. Казалось, у нее было столько мыслей, забот, обязанностей — и ни секунды передышки.

Вечером мы оставили детей в гостинице на бебиситтер и взяли такси. Паола надела единственный элегантный пиджак, который взяла с собой; она сидела прямая, как струна, и не слушала, что я говорю.

Мы вышли из такси у большой серой церкви, на церковный двор, по которому торопливо шли люди, кто по одиночке, кто парами, все в одежде для официальных случаев.

Паола была полна негодования и с осуждающим видом смотрела и на меня, и на все, что ее окружало.

— Неужели такое может быть, что реку в этом городе не видно ниоткуда? — сказала она.

— Да ладно тебе, значит, здесь есть что-то другое, — сказал я, и потянул ее за локоть ко входу в церковь.

Как только мы вошли, две девушки, одетые как пансионерки, спросили наши имена и взяли список приглашенных. Я назвал нас; они дважды пробежались указательным пальцем по списку и закачали головой, не обнаружив нас в нем. В желтом, тусклом свете свечей мало что было видно, но церковь была полна людей, и в ней царила торжественно-религиозная и одновременно светская атмосфера.

— Мы друзья Мизии. Мизия Мистрани Энгельгардт, — сказал я девушкам, безуспешно высматривая ее в полутьме церкви среди людей с высокомерным, надменным видом, сидевших упорядоченными рядами. Перед главным нефом — камерный оркестр с певицей в темном платье, готовой начать выступление; приглашенные сопели и шушукались. Девушки опять покачали головой; последний опоздавший показал свой пригласительный билет и скользнул внутрь.

Я еще раз попытался поговорить с ними, но Паола сказала: «Слушай, мне все это надоело, я возвращаюсь в гостиницу» — и выбежала из церкви. Я бросился за ней.

— Подожди! Не спеши!

Она даже не обернулась, вся устремившись вперед, как маленький военный крейсер, топливом которому служит обида. Но когда я догнал ее, у самого тротуара, то почувствовал чье-то дыхание за спиной, обернулся — и увидел Мизию.

Она была в очень строгом черном костюме, черной шляпке, резко контрастировавшей с ее кожей, совсем белой в свете фонарей; но взгляд остался прежним, каким я его помнил, и как только она улыбнулась, весь лед в моей душе растаял.