О нас троих полностью

Минут через десять судорожных рывков, торможений, поворотов и новых рывков Марко показал мне добытые конверты: на них стояло имя Мизии, а поверх здешнего адреса был написан другой.

— Они лежали на столе в той комнате, куда я вошел, — сказал он. — Даже искать не пришлось.

— Тогда что ж ты возился так долго? — я еще не отошел после стояния на тротуаре у сада.

— Хотел взглянуть на дом, — ответил Марко. — Представить себе, где жила Мизия. Увидеть, осталось ли там что-нибудь от нее.

— Ну и как, осталось? — перед моими глазами стояла миланская квартира Мизии, где я разговаривал с ее братом.

Марко кивнул, глядя на конверты с новым адресом:

— А вдруг она сбежала с другим мужчиной? А вдруг мы наткнемся на счастливую влюбленную парочку?

— Все возможно, — отозвался я.

— Кончай издеваться, — сказал Марко. — И, бог ты мой, кончай быть таким пессимистом. — Но видно, он все же испытал некоторое потрясение от недавнего вторжения в дом Мизии, и сейчас ему было не до сомнений, а потому он упрямо двигался вперед, не сбавляя темпа. Как только на улице нам попались прохожие, он стал спрашивать дорогу, не обращая внимания на незнание языка, помогая себе интонациями и жестами.

Мизия перебралась на другой конец города, ближе к озеру, въехать в ее квартал на машине оказалось очень трудно. Мы оставили ветхую «альфу» на площади перед счетчиком парковки, предварительно попетляв из боязни, что кто-нибудь следит за нами от бывшего дома Мизии, и осторожно, как два воришки, двинулись пешком по узким мощеным улочкам, пестревшим барами, художественными галереями и магазинчиками. Выйдя наконец к дому, где должна была жить Мизия, мы несколько минут разглядывали древний, потемневший фасад; потом Марко сказал:

— Ну что, попробуем?

Мы стояли у открытого подъезда, перед старой латунной панелью домофона, напряженно изучали фамилии и номера квартир и никак не могли понять, где же та, которую мы ищем.

Мы пошли наверх по каменным ступеням; на просторной лестничной площадке второго этажа, пропахшей деревом, пылью и мокрыми коврами, нам повстречалась женщина с прямыми волосами, похожая на Неряху Петера[27] из немецкой сказки, и сказала нам подняться двумя этажами выше.

И вот мы стоим на просторной лестничной площадке четвертого этажа: переглядываемся, в глазах страх, неуверенность, острое ожидание, через трещину в окне доносится уличный шум, и опять переглядываемся, и пропасть между трелью звонка и щелчком открываемой двери все ширится и ширится.

И вот мы в квартире, а перед нами Пьеро Мистрани, еще более бледный, худой и дерганый, чем прежде; он изо всех сил старался не дать нам ступить в невероятный хаос платьев, платков, туфель, книг, дисков, тарелок, одеял, валявшихся на полу, на столе, на старом диване, на старом кресле, так что нельзя было понять, где мы, в прихожей, гостиной, кладовке или еще где.

— Мизии нет, — он с тревогой смотрел на нас, готовый защищать свою территорию; провел рукой по белобрысым вихрам с такой силой, что, казалось, хотел втереть их в голову.

Пока Марко озирался, не в силах произнести ни слова от волнения, я старался вести себя с Пьеро как можно дружелюбнее:

— Мы в Цюрихе проездом, решили зайти проведать Мизию.

— Ее нет, — повторил Пьеро (покосился в сторону, покосился на дверь).

— Но она придет? — в голосе Марко слышалось смятение.

— Не знаю, — сказал брат Мизии.

— Разве она живет не здесь? — Марко давил на него, словно на допросе.

— Здесь, но когда придет, не знаю, — Пьеро Мистрани поглядывал на открытую дверь, но не решался попросить нас уйти.

— И давно вы здесь? — спросил я светским тоном, прозвучавшим совершенно неуместно.

— Не очень, — сказал он. — Наверно, вам лучше зайти в другой раз, потому что мне пора уходить.

Я взглянул на сидящего на диване среди покрывал, книг и одежды Марко, пытаясь понять, что он собирается делать, и в ту же минуту вошла Мизия.

Она сделала пару шагов и остановилась посреди комнаты, такая же бледная и худая, как ее брат, в мягкой черной шляпе, бархатном вишневом пиджаке, потертых джинсах в обтяжку, в тысячу раз более стильная, настоящая рокерша, и в тысячу раз более неприкаянная, чем когда мы с ней прощались в ту ночь после свадьбы.

Она смотрела на нас, застыв в изумлении, словно дикое животное, оцепеневшее в свете автомобильных фар. Марко сказал еле слышно: «Привет», — он тоже не мог пошевелиться, не мог понять, как себя вести.