О нас троих полностью

Меня по-прежнему волновало, что она назвала его моим именем — волновало еще сильнее, чем когда я узнал об этом из ее прошлогоднего письма. Ливио бегал по дому, привлеченный безделушками, которая мать расставила повсюду. Незнакомая территория не особенно его смущала, он просто время от времени возвращался к матери, прижимался к ней, дергал ее за руку или за свитер. Мизия шептала ему что-то на ушко, целовала и, успокоив, отталкивала от себя, и он снова пускался в путь; и все же порой она казалась мне утомленной и смотрела на меня так, как будто силы ее были на исходе.

— Что ты так на меня смотришь? — вдруг спросила она меня.

— Да ничего, — ответил я. — Все никак не могу поверить, что у тебя сын.

Я думал о том, насколько сам справляюсь с ролью сына — даже сама мысль о том, что и у меня может быть собственный ребенок, казалась мне нереальной, и из-за этого тоже я чувствовал себя безнадежно отставшим.

— Почему? — спросила Мизия. — По-твоему, я не гожусь на роль матери?

— Ну что ты! — испугался я, растерянный и сбитый с толку тоном, которым она задала этот вопрос. — Я только никак не могу это осознать. И потом, он так похож на тебя. Просто копия ты, наполовину.

Она снова встала, подошла к окну, посмотрела наружу сквозь стекло.

— Матерь божья, — воскликнула она, — в каком же красивом, веселом городе мы с тобой выросли!

— Во всяком случае, у нас был стимул уехать из него, — отозвался я. Я все еще был весь мокрый, и мне не удавалось сказать ей ничего из того, что вертелось у меня в голове. — Что это за фильм, в котором я видел тебя вчера по телевизору? Опять французский? — только и спросил я.

Мизия утвердительно кивнула головой, снова вернулась к дивану, но лишь слегка коснулась рукой его спинки, сделала пируэт посередине комнаты и опять подошла к окну.

— Сама не знаю, что из этого получилось. Ты не поверишь, до чего же французы серьезно относятся к себе. Этот Кармэкс, по-моему, был совершенно уверен, что создает шедевр. Он в этом просто не сомневался.

Было что-то завораживающее в ее неспособности усидеть на месте и сохранять одно и то же выражение лица; однако мне все больше и больше передавалась исходящая от нее неопределенная тревога, я ощущал эту тревогу всем своим телом и потому следил за Мизией с пристальной собачьей преданностью.

— Почему ты решилась вернуться в кино? — спросил я. Я не мог не смотреть на ее ноги, на ее ягодицы, когда она вновь повернулась ко мне спиной и прислонилась лбом к оконному стеклу.

— Я ничего не решала, — ответила она. — Получила предложение — и согласилась, не раздумывая. Мне было все равно, что делать, лишь бы не доить коз, не ходить за водой, не рубить дрова и не законопачивать окна, — я чувствовала, как постепенно обрастаю мхом.

— А что теперь? — спросил я ее. — Снова будешь сниматься? В других фильмах?

Я изо всех сил старался говорить спокойно, но все больше и больше ощущал, сколь призрачно все то, что происходит здесь, в гостиной. Я боялся, что наша с ней беседа оборвется в любую минуту — и вот она уже на улице, вот уже отъезжает в такси.

— Снимусь еще в одном, а потом посмотрим, — сказала Мизия. — Я не строю планов на будущее.

— А кто режиссер? — спросил я, не в силах справиться с ревностью, которую у меня вызывали все ее планы, ближайшие и далекие.

— Опять какой-то француз. Ничего не понимаю, они там все просто помешались на мне. Все эти годы забрасывали меня предложениями, но только несколько месяцев назад я сумела наконец оттуда вырваться. Я жила в какой-то постоянной душевной неподвижности, меня и чувство вины мучило, и чувство долга, и желание никого не обидеть. Я вполне могла так и остаться там, так и умереть среди коз.

— А когда ты начинаешь сниматься? — спросил я Мизию, содрогаясь при мысли, что она могла оказаться погребенной навсегда в той деревне без солнца, где я искал ее.

— На следующей неделе, в Колумбии, — сказала Мизия.

Я тоже встал, прошелся по гостиной, несколько раз прислонился к стене, вытер рукавом пот. Видя ее теперешнюю активность, я осознавал, как неподвижен я сам, вспоминал, как мало мы разговаривали с Флор на Менорке, как мало у нас было интересов.

— А он? — спросил я, показывая на Ливио, который снова вернулся к ней.

Мизия провела рукой по волосам. Каждый ее жест был как дыхание и, как дыхание на морозе, оставлял в воздухе особый след.

— Как раз по этой причине я и пришла к тебе. То есть и по этой причине тоже. Я думала оставить его у моей сестры в Милане, но мы поссорились. Моя мать совсем помешалась на своей мистике, о ней и говорить нечего. А брат превратился в настоящее чудовище. Заболел крайней формой эгоизма, знаешь, когда человеку наплевать абсолютно на всех.

— Так что же делать? — спросил я, сравнивая изгиб ее бровей с изгибом бровей ее сына — рисунок был один и тот же.