Но и большая часть так называемых греховных страстей подлежит сублимации, духовному претворению в источник положительного творчества. Этика закона со своими законническими добродетелями не хочет этого знать. Но это знает этика творчества со своими творческими и динамическими добродетелями. Греки сумели даже ненависть, одно из самых злых и греховных человеческих состояний, превратить в благородное соревнование. Таким же превращениям подлежат и гнев, и честолюбие, и ревность, и страсть к игре. Любовь есть как бы универсальная энергия жизни, обладающая способностью превращать злые страсти в страсти творческие. Ведь и жажда познания есть любовь известной интенции, любовь к истине, что и значит философия. То же нужно сказать о любви к красоте, о любви к справедливости. Злые страсти переходят в творческие страсти через эрос. И потому этика творчества есть эротическая этика в отличие от этики закона. Но любовь лишь тогда оказывается силой, превращающей злые страсти в страсти творческие, когда она самоценна и не рассматривается как средство для спасения души. Любовь, как добрые дела, полезные для спасения души, не может быть источником творчества, творческого отношения к жизни, не может быть излучением энергии, дающей жизнь и просветляющей жизнь. Любовь есть не только источник творчества, но сама любовь к ближнему, к человеку есть уже творчество, есть излучение творческой энергии, обладающей радиоактивностью. Любовь есть радий в духовном мире. Этика творчества зовет к реальному, энергетическому осуществлению самой правды, самого добра, духовности, просветления жизни, а не к символическому и условному осуществлению добра через аскетические упражнения, добрые дела и пр. Творческая этика требует любви в каждом человеке к его творческому лику, образу и подобию Божьему в нем, т. е. к самому человеку, как к самоценности, а не только к Богу в нем, не только к добру в нем, к истине в нем, к сверхчеловеческому в нем. И потому неизвестно, за что любят человека, – ни за что любят. Нельзя любить за заслуги, и в этом любовь походит на благодать, которая дается даром, не по заслугам, ни за что. Любовь есть благодатная, излучающая энергия. Понимание же любви к ближнему как средства для спасения души есть величайшее извращение природы любви, непонимание любви. Это и есть законническое извращение христианства. Любовь понимается как закон, за исполнение которого человек получает награду. Также ложен всякий идеализм, который знает любовь к идее, но не знает любви к человеку и всегда готов превратить человека в орудие этой идеи. На этой почве порождается религиозный формализм и религиозное фарисейство, которое всегда есть отрицание любви. Лишь религия закона отвергает человека, непокорного воле Божьей. И лишь этический идеализм отвергает человека, непокорного идее. Этого отвержения не знает религия искупления и не знает этика творчества. Христианская религия поставила человека выше субботы, и этика творчества целиком принимает эту абсолютную истину. Для этики творчества человек есть самоценность независимо от идеи, которую он носит, и задача жизни в излучении творческой энергии на жизнь, энергии просветляющей, укрепляющей и преображающей. Поэтому она не судит, она дает жизнь, получает жизнь, повышает качество и ценность содержания жизни. Трагедия же этики творчества связана со столкновением ценностей и благ, которые одинаково признаются заслуживающими творческого усилия. Поэтому этика творчества всегда предполагает жертву.
