Ох, и много в ту ночь несчастных приняло море! Мужчины, зачарованные голосом Фрины, оставляли свои ложа и женщин, шли к берегу и, не в силах вынести разлуку с этим голосом, устремлялись к нему. Потом их ещё долго находили по всему побережью – жертв Фрины узнавали по застывшим блаженным улыбкам и глазам, распахнутым от надвигающегося ужаса. В ту ночь Фрина мстила всему миру за слабость женского сердца и за хрупкость мужского.
Утром она пришла к Мимозе. Её тело было покрыто синяками – спускаясь по реке, она крушила пороги, сбивала камни и сносила вековые деревья. Были синяки, но не было слёз. На следующий день Фрина вновь ушла по реке – она, как и младшая сестра, странно прикипела к этой земле, но смотреть на море, вспоминая того человека, ей было тяжело. С тех пор так и жила она в реках и озёрах, лишь иногда спускаясь вниз, чтобы повидаться с сестрой. Мало кто из людей видел Фрину. Её считали жестокой, коварной и мстительной. Такой она, пожалуй, и была.
Темнело. Мимозе отчего-то жутко было выходить на улицу. Трижды она открывала двери буфета и трижды возвращалась, испугавшись сумрака. Но и буфет ей уже не казался безопасным – слишком тихо было вокруг, слишком темно за окнами. За страхи Мимозы поплатился лохматой своей головой Распутин – Мимоза свинтила крышку, налила водку в граненый стакан из-под чая и положила себе пару остывших чебуреков с мясом. Помедлив, достала и второй стакан. Тут же, словно дождавшись приглашения, зашёл Отар.
Выпили молча. Да и о чём, действительно, говорить им? Учителям косточки перемывать? Горевать об Итаке? Не о чем, да и незачем говорить тем, кто знает друг друга столько веков.
Отар появился здесь одним из последних, когда на родине уже и не осталось никого, кто бы помнил древних. Власть там оказалась в руках чужеземцев – суровых, гладко выбритых людей, вскоре пришедших и в Колхиду. Они наняли Отара солдатом, несмотря на одноглазость. В одиночку он мог поднять ствол дерева и ударить им по воротам крепости – такую силу чужаки очень ценили. Однажды местный царь увидел, как циклоп расшвырял пятерых солдат в бою, и уговорил его стать своим телохранителем. Так Отар познакомился с Фриной, царской женой. Циклоп с молодости был молчуном. Поэтому, увидев впервые Фрину, стоявшую на высокой крепостной стене, Отар только кивнул ей, обозначил, что, мол, узнал, и больше ничем не выдал ни радости, ни удивления. А царь, нанявший Отара, на глазах у всех бросился к Фрине и, ничуть не стесняясь посторонних глаз, поцеловал подол её длинного платья. Пытался было и руку ей лизнуть преданно, по-собачьи, да та не дала. Зато к Отару подошла и обняла как брата, прослезившись.
Вскоре Отар понял, что Фрина твёрдо правит не только мужем, но и его землями. Зачарованный царь неделями не выходил из-за пиршественного стола, в беседах с мудрыми советниками видя свой долг владетеля, а Фрина в это время мечом и звонкой монетой подчиняла себе окрестные земли, вела переговоры с чужаками на их странном, рубленом языке, торговала и строила. Она жадно бралась за всё новое, как будто забыла о том, что не обычные годы человеческой жизни ей отпущены, а долгие века речной богини.
С Мимозой они теперь виделись совсем редко. Когда царственная богиня во главе вооружённых всадников показывалась на берегу, сестра делала вид, что не узнаёт её, и уплывала на целый день в маленькую скалистую бухту, невидимую с берега. И только когда Фрина была одна или с Отаром, Мимоза выходила из моря навстречу. В промежутках между краткими встречами с сестрой и циклопом ей было одиноко.
Старик-великан, забытый всеми, давно скончался. Перед смертью он, казалось, впал в детство и зло озорничал, убивая народ без счёта. Но даже к таким грозным напоминаниям люди не прислушивались, позабыв не только про него, но и про предков, чьи кости, обугленные молниями, лежали в каменных гробах забвения. Наконец, старик совсем слёг. Могучее его некогда тело утончалось на глазах, пока не стало совсем прозрачным. И как только Мимоза закрыла ему глаза, тело и вовсе распалось на слабые искорки, лёгкие и летучие. Они поднимались к небу, вызывая последние, чуть заметные колебания воздуха, и разлетались оттуда по разным уголкам страны великана, унося с собой и память о нём. Осиротев, Мимоза стала угрюмее, тем более что сестра вскоре и вовсе перестала навещать её, вся погружённая в сложные интриги между двумя великими державами, претендовавшими на её царство.
