Послышались всхлипы. Мальчишка-боец заплакал навзрыд. Жалость к нему охватила Петра, но он не смог найти слов утешения и замкнулся в себе. Бывший шахтер тоже смолк и возвратился на место. В наступившей тишине были слышны только унылый вой ветра в щелях чердака и мерные шаги часового.
Шло время. Об арестованных будто забыли. Короткий зимний день подошел к концу. В сарае сгустились сумерки. Вместе с ними все сильнее давали о себе знать холод, тысячами иголок терзавший измочаленное тело, и голод, мучительными спазмами отзывавшийся в пустом желудке. Спасаясь от них, Петр зарылся в сено и принялся жевать засохшие стебли.
Грохот засова на двери заставил его встрепенуться. Отбросив в сторону сено, он выглянул. В дверном проеме в блеклом лунном свете прорезался силуэт часового, и сердце Петра екнуло.
— Шпионы, самострельщики и прочая шваль, встать! — рявкнул часовой.
Арестованные поднялись и, переминаясь с ноги на ногу, ждали, что последует дальше.
— Што как не живые? Всем на середку! — надрывался часовой.
Петр первым шагнул вперед, рядом пристроился бывший шахтер, а за ним — раненый боец. Они не решались поднять глаза и посмотреть за спину часового. За ним маячили двое.
«Вот, Петя, ты и отвоевался. Как все глупо», — пронзила его леденящая душу догадка.
Об этом, вероятно, подумали и другие арестованные. У мальчишки-бойца окончательно сдали нервы, он рухнул на пол и взмолился:
— Дяденьки, пожалейте! Я не виноват. Я…
— Заткнись! Пулю на тебя, сопляка, жалко! — рявкнул на него часовой и позвал: — Раздатчик, заноси гадам баланду!
«Баланду?.. Значит, еще не конец», — встрепенулся Петр.
Он не слышал, что там бубнил часовой, как звякнули миски и ложки, брошенные на землю, непослушными руками взял кусок зачерствевшего ржаного хлеба и принялся торопливо глотать баланду. Она напоминала то ли жидкую кашу, то ли густой суп, но ему было не до того — голод заставил забыть обо всем. Последним кусочком хлебной корки он собрал остатки варева со дна миски и положил его под язык, чтобы хоть на время обмануть сосущую боль в желудке. Бывший шахтер и мальчишка-боец не спешили и медленно цедили баланду. Раздатчику надоело ждать.
— Все, дармоеды, хорош жрать! — прикрикнул он.
Ему поддакнул часовой:
— Добро только переводим, — и приказал: — Встать, гады! К стенке!
Петр опустил на землю миску с ложкой и отступил назад, его примеру последовали остальные. Раздатчик сгреб посуду в вещмешок и двинулся к выходу. Вслед за ним покинул сарай и часовой. Перед тем как захлопнуть дверь, он с презрением бросил:
— Живите пока, жмурики.
— Сука тыловая, — сквозь зубы процедил бывший шахтер.
Тяжело вздохнув, Петр возвратился на место, с головой зарылся в сено и попытался уснуть. Несмотря на свинцовую усталость, сон не шел, одна и та же мысль «За что? По какому праву?» раскаленным гвоздем жгла мозг. Так же, как и он, не могли уснуть соседи; из их углов доносились шорохи, приглушенные всхлипы и тяжелые вздохи. Петр потерял счет времени, когда за стеной сарая снова раздались шаги. Он прислушался — шли несколько человек.
«Расстреливают на рассвете», — обожгло его, и предательская слабость разлилась от живота к ногам.
О том же подумал бывший шахтер и мрачно обронил:
— Кажись, по нашу душу.
— Не хочу, не хочу! — взвизгнул молоденький боец.
После короткой возни над засовом дверь в сарай распахнулась, и на пороге возникла сутулая фигура. Лунный свет упал на лицо.
— Сычев? Ты? — не поверил своим глазам Петр.
В его голосе смешались радость и облегчение. Ответ Сычева заглушил скрип ржавых петель. Дверь захлопнулась, и сарай снова погрузился в кромешную темноту.
— Серега, двигай сюда, — позвал его Петр.
Тот, громыхнув попавшей под ноги жестянкой, пробрался к нему и опустился рядом. Несколько минут прошли в тишине. Первым заговорил Сычев:
— Кажись, отвоевались, Иваныч? Кто бы мог подумать, что так все кончится.
— М-да, — не нашелся, что ответить, Петр.
— Неужели копец?
— Ты это брось, еще поживем.
— До утра, а потом перед строем шлепнут.
— Погоди хоронить себя. На одном Макееве свет клином не сошелся, разберутся.
— А-а-а, — Сергей безнадежно махнул рукой. — Все они одним миром мазаны. Им везде враги мерещатся.
— Есть еще наши ребята, и они свое слово скажут.
— Кто их слушать-то будет… У Макеева одна бумага все перевесит, — потерянно произнес Сычев.
— Туфта это, — отмахнулся Петр.
— Не, ни туфта, Иваныч. Там такая бумага — не отвертишься!
— Какая? Чья?
— Эта… как ее… Ориентировка.
— Ориентировка? От кого?
— Погоди, Иваныч, не сбивай. Кажись, от Рязанова. Нет, Рязанцева.
— Да хрен с ней, с фамилией. Кто такой?
— Начальник особого отдела шестой армии.
— Начальник особого отдела? — спину Петра обдало холодом.
То, что сейчас он услышал, не походило на театральную сцену с потрясанием бумагами и папкой, которую перед ним разыграл Макеев. Ориентировка — это тебе не донос сверхбдительного красноармейца; по ней без всякого следствия и суда ставили к стенке. Теперь Петра терзал только один вопрос, какое отношение она имела к нему, и он насел на Сычева:
— Что в ней написано? Что?
