Между свойствами этого движущегося понимания и как элемента, и как целого, замечательна прежде всего самоопределяемость. Нельзя извне чьею-либо волею – того ли, кто понимает, или того, кто наблюдает понимающего, – определить заранее, как должно понимать (форму процесса), до какого предела (прервать процесс) и что, какие истины должны содержаться в понимании (то, во что закончится процесс или результат его). Вообще по отношению к воле справедливо будет сказать, что человек не думает то, что хочет, но хочет то, что думает, – и это повсюду и вечно, без исключения тех, которые желали бы господствовать над мышлением, направлять и прерывать его; потому что самое это желание определено неправильным процессом мышления и всецело покорно ему. Впрочем, сказанное относится только к пониманию, но не к знанию, которое можно всегда прервать или изменить, так как оно отрывочно и бесцельно, не связано с внутренним строением разума и есть не более как проявление любознательности, т. е. желания нового и нового для разума, неспособного к мышлению над одним и потому утомляющегося однообразием. Все ошибочное в отношениях человека к пониманию происходило именно вследствие этого смешения его со знанием. Человек «узнает», – и действительно, может и он сам себя и другой его понудить узнавать одно и не узнавать другое, легко и без страдания, потому что вне понимания нет ни необходимости, ни потребности узнавать именно это одно (незнания чего, положим, требуется), но безразлично, что бы и как бы ни узнавать, лишь бы оно, это вновь узнаваемое, не походило на известное; но понимает не человек, но в человеке совершается понимание – он же только пассивный носитель его и наблюдатель, и остановить или направить это понимание так же невозможно, а всякая попытка сделать это так же мучительна, как невозможно и мучительно направить кровообращение или задержать дыхание. Раз открылось для разума существование объекта, он не может не познать всех его сторон, потому что не может уничтожить в себе которую-либо из схем познавания; а что найдет он в этих сторонах, этого он не знает и не может определить, потому что не создает понимаемого, но только его, уже существующее, обнимает своею мыслью. И далее, не может он (разум), открыв общее, к чему принадлежит вещь, т. е. существование нового, прежде неизвестного, – подавить в себе повторяющуюся деятельность схем понимания; а раз невольно и непреодолимо началась эта деятельность – он не может в сторонах этого общего познать ничего другого, кроме того, что есть в них и т. д. Самоопределяемость есть существенный атрибут научного процесса, вытекающий из его природы. Из других свойств научного творчества следует остановиться на определяющих признаках. Они также важны для установления правильных отношений человека к различным видам умственных произведений: чтобы не требовать от понимания того, что можно требовать от знаний, и не предоставлять знанию того, с чем необходимо примириться в понимании; и еще далее – чтобы не ждать, как результата, от знания того, что может дать одно понимание. Эти определяющие признаки должны стать критериумами, с помощью которых возможно было бы распознавать по некоторым явлениям зарождение науки у одного народа, или упадок ее – у другого, или мнимую науку отличить от истинной – у третьего. Важнейшие из этих критериумов – самоуглубление духа; отвращение от ничего не объясняющих знаний, хотя бы и новых и интересных в самих себе; поднятие в жизни основных вопросов, первых для сознания, над которыми никто не задумывается в обыкновенное время, считая их или с уверенностью разрешенными – когда наука еще не зарождалась, или равнодушно относясь к ним как к неразрешимым – когда наука умирает, или совершенно не замечая их – когда народ или время не способны к пониманию. Наконец, бывают в научном творчестве и произведенные свойства – те, которыми осложняется она под влиянием посторонних явлений и которые природе ее чужды, напр., антирелигиозность под влиянием политических тенденций или религиозность под влиянием религиозных движений.
Изучая происхождение научного творчества, следует определить, порождается ли оно удивлением при общем созерцании мироустройства и течения жизни; или сомнением как общим недоверием к бессознательно усвоенным по преданиям мыслям, мнениям и взглядам на природу, которые случайно в чем-либо одном вдруг оказались несомненно ложными; или, наконец, недоумением при виде отдельных загадочных явлений и предметов, которые, не будучи схожими ни с чем известным, сильнее поражают ум человека и впервые вызывают его мысль к деятельности.
