Этим объясняется и то, почему в покоренной и первобытной стране, в которую вводятся сложные политические учреждения и законы, возникает государство, соответствующее не этим законам и учреждениям, но другое, зачаточное и первобытное, соответствующее только факту покорения и из него одного вытекающее. В людях покоренной страны нет понятий и представлений, отвечающих сложным учреждениям и законам, и поэтому именно нет и сложного, развитого государства. Есть же государство первобытное и простое, потому что есть только три, всем общие, представления: о совершившемся покорении; о том, что покорившие желают чего-то другого, нежели то, что прежде было в стране; и о необходимости исполнить их желание, покориться их воле.
Отсюда же объясняется и исторический факт неудачи всех нововведений, насильственно вносимых реформаторами в государственную жизнь народов, и медленный, строго последовательный ход вообще всякого исторического развития. Никакой человек, как бы могуществен он ни был, не может вынуть из сознания людей установившиеся понятия и представления и вложить взамен их другие, им самим придуманные; никогда не совершит он волшебства, подобно тому, которое, как пример, мы вообразили несколько выше: именно, чтобы люди, заснувши, забыли все прежние общие понятия или чтобы они проснулись с новыми, какие в них хотел бы видеть реформатор. А не будучи в состоянии сделать это, никакой человек не в состоянии сделать и действительный, не кажущийся только, переворот в государстве, но только некоторое и незначительное изменение в нем.
Будем продолжать дальнейший анализ охваченного первым определением государства.
То оставшееся, на что мы указали как на государство, кроме идей состоит еще из чувств, неличных по происхождению, по цели и по форме. Это чувства, общие всем людям, живущим в государстве, одинаковые во всех их, воспринимаемые отдельными личностями от целой массы, объектом которых служит не тот, в ком чувство, но группы других людей, с ним не связанных никакою естественною связью, ни родством, ни соседством. Таковы чувства преданности своему народу и своей стране, чувство уважения к верховной власти, чувство личной слабости и коллективной силы, чувство тревоги сильнейших по власти за слабейших, чувство ответственности каждого перед всеми, чувство близости, как бы родства между собою, всех единоплеменников и многие другие. Без этих общих и одинаковых чувств государство так же не могло бы существовать, как и без общих одинаковых представлений. Так, если бы в какой-нибудь стране государь вдруг потерял всякое чувство нравственной ответственности перед своими подданными, перед памятью своих предков и перед будущим, если бы у подданных исчезло чувство ответственности перед законами, если б никто более не чувствовал себя лично слабым, никто не чувствовал привязанности к другим, словом, если б в душе всех остались только индивидуальные чувства, – государство моментально исчезло бы, и осталось бы одно только представление о нем, как воспоминание о чем-то бывшем, чего уже нет более. Под влиянием индивидуальных чувств каждый занялся бы своими личными делами, – государь перестал бы управлять, судья не стал бы более судить, полководец повелевать и солдаты повиноваться. Как и в случае исчезновения общих представлений, государство исчезло бы и на месте его осталась бы страна, в которой живут несколько миллионов ничем не связанных между собою людей.
В-третьих, сюда относятся стремления, не личные по происхождению, по цели и по форме. Это стремления, источник которых не воля стремящегося, но иная, вне его лежащая воля: отсюда повиновение, как постоянный и необходимый элемент государства; далее, это стремления, одинаковые для всех людей в одних случаях и для многих – в других случаях: отсюда единство действия; наконец, это стремления не для себя или близких себе, но для всех людей, живущих в государстве, или для многих одинаковых по положению в нем: отсюда безличность всех государственных отношений и благо далеких, чужих людей или отдаленных, будущих поколений, как цель его деятельности. Так, судья, исполняя свою должность, следует не своей воле, но чуждой и внешней для него воле закона, т. е. того или тех, кто в этом законе для всех судящих выразил свою волю. Становясь судьею, он перестает быть личностью, индивидуумом, но только единичным воплощением общего государственного органа, во всем схожим с другими воплощениями того же органа; таков он и для судимых, и для тех, по воле кого судит; и самые судимые для него перестают быть людьми с определенными характерами, наклонностями, личными чертами и становятся отвлеченными единицами с одним общим определенным свойством – виновностью.
