Второй недостаток состоит в следующем: воспитываемые в наших школах не только не имеют необходимых умственных и нравственных склонностей как направлений, как симпатий; они вообще умственно и нравственно не воспитаны, но только обучены и дисциплинированы. Это происходит от того, что в том материале, который служит орудием психического образования в наших школах, заключено в достаточной степени элементов, совершенствующих процесс мышления, делающих это мышление отчетливым и правильным; но очень мало того, что питало бы ум высокими мыслями и чистыми чувствами, что, совершенствуя, воспитывало бы душу. Чтение древних авторов – а они повсюду почти читаются еще дурно – и знакомство с очень немногими образцами своей художественной литературы – вот все, что дается в этом направлении. И это крайне недостаточно, если принять во внимание то великое зло, которое ему приходится уравновесить. Мы разумеем литературу учебников, на усвоении которых главным образом основывается наше образование. Каждый учебник, одинаково и дурной и хороший, именно как учебник, имеет в себе нечто обратное воспитывающему началу. Изложение сведений, сделанное всегда посредственным умом, никогда с глубоким и живыми интересом к излагаемому, торопливо и применяясь к внешним требованиям, – вот неизменные свойства всякого учебника, и не слишком ли ясно, что никогда из него не западет в душу воспитывающегося ни одной глубокой мысли и ни одного светлого и живого чувства. Сказать, что учебник написан прекрасным языком, что местами в нем встречаются замечательные мысли, что он проникнут сильным чувством, – не значит ли сказать что-то смешное, ни с чем не сообразное, – и в том, что это смешно, лежит объяснение так многого не смешного в современной жизни всех образованных народов. Достаточно подумать, что образованные классы всех народов долгие годы детства и юности проводят в постоянном обращении с этими маленькими книжками, переполняющими рынок, в которых смешно искать возвышающего и облагораживающего душу, что за редкими исключениями они никогда не имеют ни случая, ни необходимости войти в духовный мир тех великих умов, на которых воспитывалось человечество, – достаточно знать это одно, чтобы понять, почему в наш век, когда так много учатся, подрастающие поколения, обладая обширными и точными сведениями, являются, однако, такими, как будто бы они происходили от первобытных народов Африки или Америки: до такой степени им незнакомо и чуждо все, чем духовно жили и живут еще народы, от которых они действительно происходят. Литература учебников в долгие годы школьного обучения, газеты и журналы в течение всей остальной жизни – вот что отделило новые народы от великих и воспитывающих памятников минувшего творчества и сделало то, что они идут вперед уже не руководимые этими памятниками, которые все более и более забываются.
Третье и последнее замечание, которое мы желали бы сделать, касается особого характера всех впечатлений, из которых слагается воспитание и который не только не парализуется последующим влиянием жизни, но, напротив, усиливается и укрепляется: это прерванность каждого впечатления, недовершенность его.
Никто не останавливался на этом мыслью, а между тем нет ничего, что так могущественно не допускало бы в душе воспитывающегося установиться какому бы то ни было прочному влиянию, хорошему, как и дурному. И в самом деле, один тот факт, что обучение ежедневно слагается из 5 неодинаковых впечатлений утром (классные занятия) и стольких же вечером (приготовление уроков), т. е. что между окончанием одного восприятия и началом другого не проходит более 3/4 часа, может дать понятие о том, какою tabula rasa, иссеченною мелкими и тусклыми черточками, должна стать душа каждого воспитывающегося. Каждая мысль является перерванною другой мыслью, каждое чувство является вытесненным другим чувством; ни одной оконченной мысли, ни одного полного чувства, и это в течение 8–10 лет. Теперь представим, что человек с самою восприимчивою душою читает самую потрясающую книгу, которая когда-либо была написана, но так, что через каждую страницу он должен разрешить одну нетрудную задачу по алгебре и затем выучить урок по географии и потом только продолжать чтение, впрочем непрерывное опять только до следующей страницы, – мы спросим, каково должно быть влияние такого чтения? что осталось бы от него в душе читающего, при других условиях, быть может, преображенной бы этим чтением? А мы взяли наилучшую душу и наилучшее впечатление.
Этим объясняется, почему молодые поколения в наше время, выходя из школы на широкую арену жизни, не выносят с собою ни одной привязанности и ни одного интереса; и еще почему на всех поприщах жизни – в общественной деятельности, в науке, в поэзии и искусстве – уже давно не появляется ни одного великого дарования. Никакой гений не в состоянии устоять против трех этих влияний. Кеплер и Дант, пройдя современную школу, сделались бы – один посредственным ученым, другой составителем порядочных стихов.
