О природе и языке полностью

При применении к этим обогащенным репрезентациям принципы связывания дают нужный результат: в (51 а) имя связывает анафору, а в (51 Ь) имя не может войти в отношение кореферентности с местоимением, осуществляющим с-командование. Никакой сложной теории реконструкции не нужно, а эмпирически корректный результат достигается путем простого отслеживания «передвижения» местоимения к его элементарным вычислительным составляющим (о настройках, необходимых для получения должных структур с варьирующим оператором (operator- variable structures) на уровне ЛФ, см. (Chomsky 1993; Fox 2000; Rizzi 2001 b); о том, что, по-видимому, достаточно связывать лишь одно проявление анафоры в (51а), см. только что указанную литературу, а также обсуждение в (Belletti and Rizzi 1988); о различном поведении аргументов и адъюнктов при реконструкции см. (Lebeaux 1988)).

Другие случаи сложных эмпирических моделей не так легко сводятся к элементарным вычислительным принципам и их взаимодействию. Тем не менее, успешная редукция теории реконструкции указывает на метод анализа, который, возможно, удастся распространить и на другие сферы языковой способности.

В той мере, в какой можно дать положительный ответ на основной минималистский вопрос, крупные фрагменты УГ, как они определились за десятилетия эмпирических исследований, допускают возможность еще одного уровня объяснения. Это, в свою очередь, может послужить руководством для дальнейших исследований смежных когнитивных систем и установить более четкие условия для будущих попыток объединения с науками о мозге.

ГЛАВА 2

Воззрения на язык и разум¹⁰

Было бы совершенно уместно начать с некоторых из мыслей мастера, который нас не разочарует, хотя темы, которые я хочу обсудить, далеки от его основных интересов. Галилей, возможно, первым ясно признал значимость центрального и одного из наиболее отличительных свойств человеческого языка: использования конечных средств для выражения неограниченного множества мыслей. В своем Dialogo¹¹ он с изумлением описывает открытие средства сообщения своих «самых потаенных мыслей любому другому человеку... с трудом не большим, чем расстановка двадцати четырех значков на бумаге». Это есть величайшее из всех человеческих изобретений, пишет он, сравнимое с творениями Микеланджело — фактическим воплощением коего был сам Галилей, если верить мифологии, составленной его учеником и биографом Вивиани, которая увековечена в кантовском образе реинкарнации Микеланджело в Ньютоне через посредство Галилея.

Галилей ссылался на алфавитное письмо, но это изобретение оказывается успешным потому, что оно отражает природу языка, которая изображается с помощью этих значков. Вскоре после смерти Галилея философы-грамматисты Пор-Рояля сделали этот дальнейший шаг, говоря о «чудном изобретении» средства конструирования «из 25 или 30 звуков того бесконечного множества выражений, которое не несет в себе ничего подобного тому, что происходит у нас в уме, но позволяет нам раскрыть другим все, что мы думаем, и всевозможные движения нашей души». Это «бесконечное множество выражений» представляет собой форму дискретной бесконечности, подобной бесконечному множеству натуральных чисел. Теоретики Пор-Рояля признали, что «чудное изобретение» должно стать центральной темой изучения языка, и оригинальным образом развили это прозрение, вырабатывая и применяя идеи, которые лишь много позже стали ведущими темами научного поиска. Одни обрели вторую жизнь и новую форму в понятии Sinn и Bedeutung Фреге, другие — в структуре непосредственных составляющих и трансформационных грамматиках второй половины XX в. С современной точки зрения термин «изобретение», конечно же, неуместен, но центральное свойство языка, которое выявил Галилей и его преемники, не менее «чудно» и как продукт биологической эволюции, протекание которой лежит далеко за гранью нынешнего понимания.

То же свойство человеческого языка, с его видимой биологической изолированностью, заинтриговало и Чарльза Дарвина, когда тот обратил внимание на эволюцию человека. В своем «Происхождении человека» Дарвин писал, что собаки в отношении понимания языка, по-видимому, находятся «на той же стадии развития», что и годовалые младенцы, «которые понимают много слов и короткие предложения, но не могут еще вымолвить ни слова». В этом отношении, полагал Дарвин, между людьми и другими животными есть лишь одно различие: «Человек отличается единственно своей едва ли не бесконечно большей силой связывания самых разнообразных звуков и идей воедино». Это «связывание звуков и идей» и есть то самое «чудное изобретение» комментаторов XVII в., которое Дарвин надеялся каким-то образом интегрировать в теорию эволюции.