Может быть, это вовсе и не материальный объект? Возможно, это некая, до поры до времени невидимая и непознаваемая, но очень мощная энергетическая субстанция, какая-то высшая духовная сущность или ещё нечто подобное? Но при чём тут ПОСОХ и ЗВЕРЬ? Как с ними связана РЕЛИКВИЯ? Какова их роль в постижении этой самой высшей сущности? А какова в таком случае моя роль во всей этой странной истории? Зачем и почему я стал участником какой-то сложной, запутанной, грандиозной, но пока совершенно непонятной для меня игры?
Если ПОСОХ и РЕЛИКВИЯ являются своеобразными ключом к какому-то замку, то, может быть, их просто надо каким-то образом активировать: потереть в нужном месте, пошептать какие-то слова, встряхнуть, на что-то надавить, как-то по-особенному сжать? Я повертел РЕЛИКВИЮ в руках, ещё раз тщательно её осмотрел, горестно и безнадёжно вздохнул, потом снова повесил её себе на шею. Ладно, – с этим разберёмся попозже… Надо посидеть, отдохнуть, расслабиться, восстановиться спокойно и медленно, ни о чём не думая. Всё потом, потом… Я погрузился в какой-то лёгкий транс, на некоторое время то ли потерял сознание, то ли заснул, но довольно быстро снова пришёл в себя.
Раны мои, слава Богу, заживали очень быстро, для меня они уже не являлись тяжёлыми и не представляли никакой опасности. На плече и бедре, в местах попадания стрел, кожа была ещё красной, но ткань затягивалась прямо на глазах. С пробитой грудью дело обстояло несколько сложнее. Дышать мне было ещё довольно тяжело и больно, внутри грудной клетки что-то хлюпало, клокотало, при дыхании из неё вырывались болезненные хрипы. Но с каждой минутой мне становилось всё легче и легче, лучше и лучше. Силы решительно и стремительно возвращались ко мне.
Я посидел некоторое время, задумчиво и легко глядя в ясное голубое небо, потом, опираясь на ПОСОХ, тяжело встал, внимательно огляделся вокруг. Моему взору открылась картина, которая, с одной стороны, была печальна и угнетала взгляд, а с другой стороны, вызывала радость и волнение в сердце настоящего воина, коим я себя с недавних пор считал. Палуба галеры была сплошь завалена трупами и обильно залита кровью. Но это скорбное место не представляло собою типичное поле брани. Где стрелы и копья, торчащие из тел, где разрубленные шлемы и латы, где ноги и головы, аккуратно отделённые от туловищ молодецкими и молниеносными взмахами сабель и мечей? Где этот грубый, извращённый, ужасающий, но неумолимо и сладко притягивающий к себе эстетизм, который ощущаем мы на поле битвы после её завершения? Увы, его, к сожалению, в данный момент я не почувствовал. С одной стороны жаль, с другой – нет.
ЗВЕРЬ бился, сражался, совершенно не думая о тактике и технике боя. Как может размышлять об этом любой дикий и могучий хищник, когда на него кто-то нападает, или он на кого-то нападает? Мой славный Пёс был подобен стихии: просто кусал, рвал, ломал, перемалывал, отрывал, давил, разрывал и разгрызал. В схватке против него в замкнутом пространстве палубы у пиратов не имелось ни малейшего шанса на победу, на что я, собственно, и рассчитывал с самого начала.
Разве может быть шанс у стаи волков, запертых в тесной клетке с огромным медведем? Да, в вольном поле, имея хорошее численное преимущество и свободу манёвра, почти равное противостояние между ними вполне возможно и исход схватки непредсказуем, но в клетке!?
Я некоторое время неподвижно постоял на корме, возвышающейся над галерой, печально и задумчиво созерцая поле битвы, вернее, кровавое месиво у своих ног. Силы постепенно возвращались ко мне, раны уже почти не давали о себе знать. Дышал я правда ещё с определённым трудом, грудь болела и ныла. Пустяки, – будем жить и не тужить! Вечно жить!
Я посмотрел на море. По обагрённой кровью воде плавали люди. Их было достаточно много. У кого-то из ран продолжала течь кровь, которая вскоре должна была окончательно решить их участь, якобы, спасшихся флибустьеров. На свой жестокий и кровавый пир уже пожаловали многочисленные акулы, которые зловеще вспарывали плавниками гладь воды. Сначала хищницы были несмелы. Они некоторое время осторожно кружились вокруг пиратов, но потом решительно ринулись в атаку. Безмятежная поверхность моря забурлила и вспучилась во многих местах, до меня донеслись истошные вопли, слышались всплески и панические крики, раздавался хруст разрываемых сухожилий и разгрызаемых костей, и жадно поглощаемого мяса.
С палубы до сих пор так же доносились жуткие стоны и крики немногих оставшихся в живых пиратов. Да, – ужасы войны! Увы, увы… – в очередной раз печально и тягуче подумал я. – Что же делать, к сожалению, они пока являются неотъемлемой частью моего бытия, скорбно сопровождая меня повсюду. И когда я буду, наконец, лишён этой грустной участи, мне совершенно не ведомо. Может быть, – никогда?!
