Я застыла, затем кивнула и всунула руки обратно в рукава свитера. Это заняло полный автобусный круг – рассказать ему все, что знала. Я вещала, как могла, – сумбурно и несвязно, без логики и со всяческими бессмысленными вставками и отступлениями. Садко больше не давил, не перебивал и не пытался грубить. Он внимательно слушал, как я путано описывала молодчика, поджидавшего меня у подъезда, он пересмотрел все ссылки на копии документов Сережиного дела, которые я получила у Юрки Молчанова, вчитывался в экран моего планшета, слушал мой путаный пересказ истории самоудаляющегося чата. Я переслала все ему.
– И ты не знаешь, где твой муж сейчас? – на всякий случай уточнил он. Я помотала головой.
– Он сказал, что так будет лучше, потому что если меня кто-то захватит – вы или полиция, все равно, – то я не смогу его выдать. И это прямо хорошо, только, если честно, я очень надеюсь, что вы не станете меня захватывать. Если можно, не похищайте меня. Я не уверена, что смогу пережить это. А у меня дети. Никому это не интересно, ни следователю, ни вам, но это очень важно для меня – чтобы у моих детей осталась хотя бы мать.
– Ты опять тараторишь.
– Извините, – прошептала я. И мы оба замолчали. Садко нервно покусывал губы, глядя прямо перед собой, он словно перестал меня замечать. Так прошло несколько минут. Потом он повернулся и спросил меня:
– Чего ты хочешь?
– Чего я хочу? Ничего я не хочу.
– Ты же зачем-то мне позвонила? Ты правильно рассудила, что, раз уж я пришел на эту встречу, значит, это мне зачем-то да нужно. Ну, так ведь ты сама меня нашла. Зачем? Что ты ждешь в обмен на эту информацию?
– Безопасность, – ответила я без раздумий. – Безопасность мне и моим детям. Это ваше дело, ваш мир, я не хочу иметь к нему никакого отношения. Я хочу, чтобы, когда я пойду за консервированным горошком, я до него добралась.
– Безопасность. Ты думаешь, я могу тебе ее дать? После всего того, что ты мне рассказала?
– Я думала, что именно потому, что я все вам рассказала, вы… не станете… и зачем вам…
– Ну, допустим. Может, и не стану. Но безопасность – это ведь понятие комплексное, – загадочно добавил он. – Не все и не всегда зависит от моего желания. Вот, к примеру, мне просто интересно, ты придумала такой ход конем – заманить меня в автобус. А как ты вообще планировала со мной расстаться?
– В атмосфере дружеского расположения и взаимопонимания. Как Путин и Лукашенко.
– Ты смешная.
– Это не самая важная жизненная характеристика, – пожала плечами я.
– Смотри, мы скоро подъедем к конечной станции этого маршрута. Как веревочке ни виться, а скоро дяденька водитель остановит этот кошмар на колесах и попросит всех пассажиров выйти из автобуса. И что ты планировала сделать? Выскочить на ходу? Испариться? Мои парни будут встречать нас на выходе, потому что они – что?
– Потому что они бандиты? – предположила я.
– Ну, опять ты выбираешь неправильные слова. Потому что мои парни волнуются за меня. Они же понимают, что я вообще-то на автобусах не езжу. Поэтому, стоит мне только щелкнуть пальцами, и ты все же поедешь с нами в моей неудобной машине, в которой тебе так неспокойно.
– И я никак не могу этого избежать? – спросила я. Садко долго молча сверлил меня глазами, а затем отвернулся и еще дольше смотрел на солнечное утро за окном. Я не продумала этого, я не знала, что мне делать. Автобус в самом деле – это не поезд на Кольцевой ветке метро. И что мне делать? Впрочем, чего гадать. Просто возьму и не выйду. Примусь орать благим матом, вцеплюсь в поручень. Буду создавать шум до последнего.
Потом все равно окажусь там, куда меня потащат «шарики». Вот черт.
– Давай так. Пока ты не придумала какую-нибудь еще идиотическую дурь, я тебе скажу, что мы сделаем. Ты сейчас пообещаешь мне, что не станешь делать глупостей, пытаться меня там сфотографировать или запомнить номер машины, на которой я приехал, и вообще забудешь обо мне и вспомнишь только в одном случае. В каком?
– В каком?
– Ну, как ты сама думаешь? Порази меня?
– В случае ядерной войны?
– В случае, если у тебя появится новая неожиданная и интересная информация, которой ты захочешь со мной поделиться.
– Ах, это! Да-да, конечно.
– Вот и отлично. Тогда сейчас на конечной остановке мы выйдем из автобуса вместе, а затем ты зайдешь в него снова и уедешь. И какое-то время будешь в нем ехать. Идет?
– А потом?
– А что потом? – удивился моему вопросу он. – Потом ты свободна, как птица, Марья. Я не воюю с матерями, у которых дети.
– Нет? – спросила я. И еле сдержалась, чтобы не добавить: «Только продаете им героин». Но сдержалась. Это было бы опрометчиво.
– Нет, – покачал головой он и встал. Вместе с ним, словно повинуясь невесть кем отданной команде, встали и все остальные пассажиры. Я не чуяла под собой ног, а когда оказалась снаружи, на холодном зимнем ветру, чувство паралича стало почти непереносимым. Я хотела двинуться с места, но не могла.
