Она (
Он. «В тысяча восемьсот шестьдесят шестом, теснимый кредиторами, продал я право на издание всех моих сочинений спекулянту… плохому человеку, обязавшись для этого издания приготовить новый роман. Условия были кабальные: коли я не доставлю этот новый роман издателю до первого ноября тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, то волен он даром издавать все, что я напишу в течение девяти лет, без всякого мне вознаграждения… Было уже начало октября, а за роман я не принимался. Сроку осталось уже менее месяца, когда я решился на эксцентрический, небывалый шаг — продиктовать весь роман стенографу за двадцать шесть дней».
Она. «Четвертого октября тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, в знаменательный день первой встречи с будущим мужем, я вышла пораньше из дома… Но чтобы не прийти к Достоевскому ни раньше, ни позже назначенного срока, я шла медленными шагами, все время посматривая на часики… Его дом был большой, со множеством мелких квартир, наполненных купцами и ремесленниками… Он мне сразу напомнил тот дом в «Преступлении и наказании», где жил герой романа Раскольников…»
Он. Хо-хо-хо…
Она. «Квартира тринадцать…»
Он. Квартира тринадцать! Надо же! Я жил в квартире с этим номером!
Она. «… находилась во втором этаже. Служанка попросила меня сесть, сказав, что барин сейчас придет. И вот вышел Федор Михайлович…»
Федя поднимается, он бледен и важен.
«С первого взгляда он мне показался довольно старым. Лицо его было бледное и болезненное… Но как только он заговорил — сейчас же стал моложе. И я подумала, что ему навряд ли больше тридцати пяти — тридцати семи…»
Он. Мне было сорок четыре… Мне сейчас тоже сорок четыре… Хо-хо-хо!
Она. «Он был среднего роста, но держался очень прямо. Свежекаштановые, даже рыжеватые волосы были сильно напомажены и приглажены. Но что меня поразило — так это его глаза… Они были разные… И это придавало лицу какое-то загадочное выражение…»
Он. Просто один зрачок у меня был сильно расширен от лекарства. Хо-хо-хо. Разговор пошел отрывочный… Я сразу сказал, что у меня эпилепсия и на днях был припадок… и мне понравилось, что ты не испугалась… Диктовать я был пока решительно не в состоянии…
Она. «В это время вошла служанка и принесла два стакана крепкого, почти черного чаю. На подносе лежали булочки… Мы пили чай… и разговор наш оживился…»
Он. Кстати, хочешь чаю?
Она. Какой вы молодец… точная обстановка всегда помогает на репетиции.
Он. Только прошу простить… В отличие от того дня — у меня булочек нету… Правда, было варенье, но я его съел…
Она. Ничего, ничего, я люблю чай и без варенья.
Он. Вы без какого варенья больше любите чай — без клубничного или вишневого?
Она. Пожалуй, без клюквенного…
Он. Прошу! Ваш любимый чай — без клюквенного варенья. Итак, «… разговор наш оживился…». Теперь… когда ты все знаешь о нынешнем Феде, я должен все узнать о нынешней Ане…
Она. Я не поняла…
Он. Мне нужно понять страдающее местечко в твоей душе… откуда может взрасти в тебе Анина душа… Без этого нельзя! Расскажи о себе все-все, старуха.
Она. Но это дико… Впрочем, не более, чем все, что тут происходит…
Он. И кто же был он — кого ты так любила?
Она
Он. То есть как это можно — не помнить?
Она. Странно, не правда ли?
Он. Это более чем странно…
Она. Стыдно, не так ли? Но выветрилось из памяти вместе с номерами тогдашних телефонов, датами встреч и, главное, — расставаний.
Он. Старуха, тебе придется его вспомнить! Мы начнем «Страшный суд» с двадцатых годов… С твоей юности.
Она. Вы думаете, это возможно?.. В памяти такая свалка-Жизнь, роли… Все вместе… Ха-ха-ха.
Он. Еще чашечку вашего любимого чая без клюквенного варенья.
Она. Я воспитывалась в богатой семье. Меня с детства окружало только прекрасное: цветы, книги, любовь родителей… Но за окном уже был грозный новый мир… А я была как бы…
Он. Как бы «пришпилена» к этой домашней красоте. Хо-хо-хо!
Она. Я задыхалась!
Он. И тогда появился ОН!
