О себе полностью

Лунин . Но условие будет. (Смешок.) Насчет шеи моей мы, можно считать, договорились – условие будет насчет глаз моих… Ты знаешь, я католичество принял, чтобы в одной вере с вами не состоять. Оттого, согласись, увидеть последним смертным взглядом ваши рожи…

Григорьев . Не понимаю вас, Михаил Сергеевич.

Лунин . Священник католический, который к полякам каждый день в тюрьму приезжает, – он и сегодня приехал?

Григорьев . Точно так.

Лунин . Так вот. В час смертный я хочу увидеть его лицо, чтобы он мне глаза закрыл.

Григорьев . Шутить изволите?

Лунин . Послушайте, мальчик, я редко шучу. (Он холодно и страшно посмотрел.) Священник закроет мне глаза. Только тогда вы шею мою получите. Если не так, Григорьев, добирайтесь до нее сами. И уж двух, как минимум, я с собой заберу при лучшем для вас исходе.

Григорьев . Но как же это можно? Дело ведь тайное… Я присягу дал…

Лунин . А я уже все продумал… Священника… ты в ту камеру поместишь… со мной рядом… ну, где ты Марфу держишь… (Смешок.) А как душить меня начнете… криком его и разбудим.

Григорьев . Да крикнуть-то вы не успеете…

Лунин . А я кричать и не собираюсь.

Григорьев . А кто же кричать будет?

Лунин . А ты… как они душить меня начнут… убийцы-то… так ты сам закричишь. А они тебя поддержат. Сами душить будете и сами кричать! А когда священник прибежит на крик – вы ему: «Так и эдак, все по высочайшему повелению сделано, а твое собачье дело – глаза усопшему закрыть и тайну соблюсти». Учти: клятву с тебя возьму, и самую страшную, что все так выполнишь… Ты верующий…

Григорьев (мрачно). Истинно верующий.

Лунин . А иначе времени не теряй, уходи! (Грубо.) Ну, согласен, что ль?

Григорьев . Согласен, как же не согласен, коли вы за горло взяли.

Лунин . Ничего. Сейчас я тебя за горло… а ночью ты меня. И квиты.

Григорьев . Ох, и шутник вы… Ну, я пошел.

Лунин . А клятву… Клятву-то… вслух!

Григорьев . Христом-Богом клянусь…

Лунин . А тех, кто удавит меня… пришлешь ко мне. Григорьев. Не понял, Михаил Сергеевич… зачем?

Лунин . На руки их поглядеть хочу… Это ведь не каждому дано увидеть руки, которые жизнь твою примут. И велишь дать им водки… и поболее… за мой счет… чтоб весело исполняли и громко кричали.

Григорьев . Значит, до трех, Михаил Сергеевич?..

Дребезжащий смешок Лунина. Дверь за Григорьевым закрылась. Стук засова.

Лунин (женщине). Как же я не понял?.. Я ведь всегда встречался с тобой накануне. (Подмигнув в темноту.) Господа, попались! (Визгливо.) Попались! И, страшно чему-то веселясь, он начинает торопливо одеваться. Он надевает черный шейный платок, потом серебряное распятие на шею, потом шерстяные чулки, кожаные порты, а поверх набрасывает на плечи беличью шубу.

Сам себя обряжаю.

Потом он вдруг впадает в глубокую задумчивость, будто силится что-то вспомнить. Потом тревожно глядит на свечу и торопливо ее задувает…

Чуть не спалил… тогда… зажечь надо… чтобы от двери все виднее было.

И он гасит свечу и зажигает жалкий огарок. А в это время Писарь в помещеньице строчил будущие показания, диктуя вслух сам себе с удовольствием.