Вдали показалась в лаптях, с котомкой за плечами и с сучковатой палкой сгорбленная фигура старухи.
Старуха подошла к дереву с клише.
Увидя доску с каким-то изображением, она приблизилась и стала с опаской осматривать ее со всех сторон. Палка выскочила у нее из рук.
Старуха пробормотала какую-то молитву и стала учащенно крестится.
Я не переставал наблюдать.
Баба стала на колени, подняла руки к небу, причитая вслух, ударяясь лбом о землю и об корень дерева и, наконец, приложилась с благоговением к моему клише.
Я не выдержал и фыркнул!
Баба шарахнулась в сторону.
— Свят, свят, свят! С нами крестная сила, — с этим словами бросилась она назад.
Не могло быть сомнения: старуха приняла мое клише за явленную икону.
Я продолжал свой путь.
Вот и желанная. Вот и станция Клин.
Усталый, измученный, насилу добравшись до постоялого двора, я нанял коморку, именуемую «номером», и, несмотря на голод, поспешил разоблачиться и растянуться на жестком войлочном матраце.
Отдохнув, я разговорился с корридорным. Узнал, что в Клине есть помещение для представлений и что есть у них надзиратель, от которого житья нет, который берет со всех: даже торговки яйцами, молочницы молоком приносят ему дань; недавно этот бич Клина кутил с компанией у хозяина «номеров» целых два дня, не заплатив ни копейки.
На завтра я засел за составление афиши. Попросил чернила, перо. Вот и афиша:
«Проездом (хорош, проезд! — подумал я) через здешний город в Москву, с дозволения начальства, будет дано представление в здании клуба, в трех разнообразных отделениях, состоящих из следующих номеров:
«Сила зубов или железные челюсти»
исполнит силач Владимиров.
Сатиристические куплеты: «Все замерло»
исполнит комик Володин.
Удивительные фокусы
покажет профессор черной магии Вольдемаров.
Первый русский оригинальный соло-клоун Дуров
выступит как художник-моменталист и звукоподражатель».
Афиша готова. Иду в клуб. Веду переговоры. Вхожу в соглашение. Теперь и к надзирателю.
Я протискался между тулупов просителей и столкнулся с седым будочником, загородившим мне дорогу и величественно осмотревшим меня с ног до головы.
— Чего надо? По каким делам?
Я об'яснил цель своего прихода.
Со словом: «а, комедия», — он впустил меня в канцелярию.
Предстал я перед ясные очи надзирателя.
В канцелярии пожилой секретарь, два-три писца.
Держу в руках афишу.
— Чего надо? — грубо спросил меня надзиратель. — Что за прошение?
Я протянул афишу.
Строго пробежав афишу от начала до конца, надзиратель вскинул на меня злые глаза и коротко отчеканил:
— Паспорта артистов!
Я подал свой паспорт.
Он побагровел.
— Паспорта всех артистов, — говорю! — заревел он.
Я об‘яснил, что. все здесь написанное исполняется одним мной.,
— А, таких жуликов-шарлатанов не пускаю.
Кровь бросилась мне в голову.
Я заявил, что написанное непременно исполню.
Много вас таких шляется!
И надзиратель язвительно прочитал вслух мою афишу.
Затем бросив ее, спросил:
— Ну, какой ты силач? Покажи-ка свою железную челюсть?
Я ни слова не говоря, ухватил край большого, покрытого зеленым сукном стола, с оловянным чернильным прибором и поднял на воздух.
Надзиратель, секретарь и писцы разинули рты, и когда я опустил стол опять на прежнее место, то прочел на лицах, в особенности писарей, удивление и удовольствие,
У надзирателя невольно вырвалось:
Ах, чорт возьми здорово!
А секрет был прост: ухватившись за край стола, я его чуть-чуть приподнял зубами и упер в ногу, послужившую точкой опоры. Сеанс таким образом не стоил мне никаких усилий.
— А какие же вы делаете фокусы? Переменяя тон, в котором уже в сильной степени сквозили нотки любопытства, спросил надзиратель.
— Покажу, только, позвольте мне лист газетной бумаги, — сказал я.
Все заинтересовались. Бросили писание.
Подали мне газетный лист. Я попросил удостовериться, что в листе нет ничего. Обернул его вокруг руки. Просил не быть в претензии, если что-нибудь появится. И затем вытащил из газеты собственный стоптанный сапог.
Писаря не выдержали, забыли, что перед ними «их благородие», и захлопали в ладоши.
А «их благородие», удивленное и смягченное, изволило пригласить меня сесть, со словами:
— А третье отделение, какой вы клоун и рассказчик, мы послушаем уже в клубе, в воскресенье.
Появился предо мной и стакан с чаем.
Надзиратель более внимательно прочитал мой паспорт. И узнав от меня, что я воспитывался в Москве в корпусе, очень был рад, что у нас был общий учитель.
Представление состоялось в назначенный день. Публики было очень много. Не в меру ретивый надзиратель распустил про меня нелепые слухи, сослужившие мне, однако, большую, в смыслу, сбора, службу, будто я поднимал стол, на котором восседал секретарь. Публика с интересом следила за моими переодеваниями и метаморфозами из Геркулеса в фокусника, из фокусника в клоуна.
Третье отделение.
В антракте я успел подсчитаться с кассиром и, получив выручку на мою долю, накинул сверх цивильного костюма шутовской балахон.
Под звуки разбитого рояля я вышел на сцену.
Стихи сменялись рисованием, шутками. Одно следовало за другим.
В заключение — рассказ.
Я начал.
