От издателя"О суббота!" — самый известный роман писательницы и сценариста Дины Калиновской. Он был впервые напечатан в 1980 г. в журнале "Дружба народов" и с тех пор никогда не издавался. Тот номер журнала читали и перечитывали, передавали друзьям и знакомым, о нем вспоминали потом долгие годы… Это трогательная история двух одесских еврейских семей, которые с молодости знают друг друга. В той далекой молодости, во время Гражданской войны, кто-то вынужден был уехать за границу, а кто-то остался и жил воспоминаниями. И вот главная героиня романа находит в почтовом ящике заграничный конверт, а в нем письмо от давно любимого и потерянного. Он приезжает. Но что принесет эта встреча — ведь кажется, уже и жизнь прожита…
Ты, моя дорогая, переживешь меня и будешь вспоминать. А как же иначе?!
О стариках? Что можно написать о стариках? Они же почти ничего не чувствуют!..
«Загадочные люди!»
После случаев холеры в городе не стало мусорных баков, но каждое утро под окном звонил колокол и следовало торопиться, чтобы опорожнить ведро.
«Загадочные люди!» — думала Мария Исааковна о мусорщиках.
Этот, таинственный, как бы даже потусторонний, в одной руке держал колокол, а другой рукой играл бумажным шариком на резинке, безусловно обретенным среди мусора. Шарик полагалось отшвыривать от себя подальше, он же с подкупающей покорностью снова впрыгивал в ладонь. Мария Исааковна загляделась.
— Как женщина! — сказал мусорщик с особенным выражением и специально для нее далеко швырнул, с хлопком поймал и великолепно улыбнулся.
Красивый, как оперный баритон, он играл, прислонившись плечом к борту машины, и приглашал побеседовать.
Мария Исааковна аккуратно вытряхнула свой мусор из ведра в лоток и в разговор вступила.
— Тот, — сказала она, — к кому привязана цепью я, — уже умер.
Мусорщик сокрушенно помотал головой: вот горе! вот плохо!
— Я тоже умерла, — добавила она. — Но об этом никто не знает.
Тогда он грохнул в колокол.
Заспешили к нему соседи с ведрами из других квартир, из флигеля во дворе, из ближнего по улице дома, а он все звонил и звонил, как на пожар.
Наконец, успокоился.
Колокол и шарик кинул в привешенный над колесом мешок для антиквариата, граблями стал заталкивать мусор из переполненного лотка в утробу машины. Выглядело это почти как в театре.
А между тем сквозь круглые дырочки почтового ящика уже сверкало оно: почту приносили в семь.
Завизжало на ходу старое ведро.
Мария Исааковна ушла в кухню, ведро тщательно ополоснула, затем опрокинула для просушки на карниз за окном, потом завернула кран потуже, потом убрала с плиты сковородку и даже подумала, не вымыть ли ее. Но, устыдившись своей трусости, своей слабости, отчаянно вздохнула и отправилась по пустому коридору к себе. Заперлась на ключ. Нашла очки.
«Ага! Значить, не забыла старого бродягу!!!» — прочла она и сразу заплакала. И не смогла читать дальше.
— Чудо!.. — восклицала она и плакала, потрясенная не меньше, чем человек, копавший грядку и раскопавший сияющий клад.
«Я зналъ, что не забудшь! — читала она, наплакавшись. — Как только я получилъ изве-щенiе и пришолъ в сознананiе отъ бзумной радости, я поручиль мому агнту купить мне туристскiй билтъ въ Россiю, сколько бы тотъ нi стоилъ. Я поду пароходомъ въ Амстердамъ, дале самолтомъ въ Москву, оттуда въ Одессу. Через одинъ месяцъ ты получишь изъ Москвы телграмму и встречай, милая Марусiнька! Скажи моимъ братьямъ и всм, кто мня помнитъ, что я ду. Сулька мня не забылъ?
Прданный тебе Гарри Стайнъ».
Письмо было от двоюродного брата Герша, как назвали его при рождении, Гриши, как представлялся он потом, Гарри, как он теперь подписывался, о котором не было известий пятьдесят с лишним лет.
«Никому ничего не скажу!.. Мое!» — твердо думала Мария Исааковна, перечитывая и перечитывая Гришино письмо. Однако как только увидела из окна шагающего к ней через улицу брата Саула, кинулась в коридор и открыла ему раньше, чем он позвонил.
Суббота, суббота! За плечами целая неделя жизни — бездельное, как младенчество, воскресенье, сытое и сонливое; резвый понедельник; буйный вторник; озабоченная, с первыми морщинками среда; озадаченный, подбивающий итоги четверг и пятница, перекинувшая мечтательный мостик в неторопливое утро субботы.
Суббота, суббота! Она кажется нескончаемой — так медленны густые капли времени, так незаметно глазу, неощутимо сердцу зреют они, наливаются полновесностью и, ничем не подталкиваемые, кроме собственной спелости, тихо отчуждаются: без стона, без всплеска падают из прозрачного сосуда дня в разверстое горло сосуда ночи, темного и золотого.
Суббота, суббота! Долгая паутина сумерек!..
Сестра ждала в коридоре перед открытой дверью и тут же шепнула:
— Какие новости!
— Э!.. — недовольно буркнул Саул Исаакович, что могло означать: «Оставь! Не нужны мне никакие новости!» Не вытаскивая рук из карманов, он боком протиснулся в дверь.
Нельзя сказать, что Саул Исаакович приходил по утрам к сестре только затем, чтобы пожаловаться на жену. Это было бы несправедливо. Но пока Ревекка убирала их комнату, он удалялся, дабы не мешать ей, дабы не навлечь на себя всегда близкое ее раздражение. Это обижало. Получалось, что уборка — священное таинство, и его нельзя осквернить ничтожным присутствием мужа.
— Перестань наконец все вылизывать! — выбрасывал он флаг бессмысленного протеста, когда назревал момент ухода. Ревекка, как муху, от лица отшвыривала его слова обеими руками.
— Иди, иди, иди! Тебя не касается.
