В последнее время оккультизм вновь в чести почти во всем мире. Он появился в новом воплощении, в новой классификации, отрекаясь от титула тайного знания, потому что сам термин «оккультизм» для многих людей мало что значит. То, что в нем абсолютно неудобоваримо для науки, его связи с «тем светом», подверглось незаметной ампутации. Однако отсеченная часть вместе с источниками, питающими ее, не была выброшена на свалку, а лишь перенята искусством, найдя прибежище в киностудиях. Там она может пугать и морочить, доставляя сильные ощущения публике, которая вовсе не смущена этим, потому что не воспринимает это всерьез. В то же время препарированная оставшаяся часть на наших глазах поспешно рационализируется. Форма изменилась основательно: никаких трансов, медиумов, эктоплазмы, сохрани боже от духов и спиритизма, остались только ясновидение, опирающееся на вещественные доказательства и содержащуюся в фотоснимках информацию, телепатическая передача, телекинез или вызывание мыслью материальных изменений, криптестезия или, наконец, психотроника.
Я высказываюсь по поводу этих вечно затягивающих в трясину дискуссий и вечно возвращающихся вопросов весьма неохотно. Однако в споре фельетонистов, подсиживающих друг друга по поводу дневников ясновидца, публиковавшихся в «Литературе»[1], было упомянуто мое имя, призванное на выручку поставленным под сомнение сверхчувственным явлениям. Отсюда возникло мнение, что я не только сам не сомневался в этих явлениях, но и осуждал тех, кто их категорически отрицает. По этому поводу я могу сказать только, что проблема эта не для фельетонных баталий.
Ч. Климушко я лично не знаю, его дневников не читал, но не считаю, что можно отделаться от них (а также от других текстов подобного рода) насмешками, ведь от этого только увеличивается полемическая неразбериха. Но раз уже на меня ссылались, я считаю дальнейшее молчание неуместным.
Не буду скрывать, что пишу эти слова прежде всего с ощущением скуки. Воистину оккультизм — это ванька-встанька истории или же ее неотъемлемая составляющая, выражаясь на модный философский лад. Я сам пережил эту горячку и выздоровел от нее, и после нее остались толстые тома специальных трудов в моей библиотеке и пачки карт Зеннера в ящике письменного стола, потому что я сам занимался этими проблемами в послевоенном Кракове, без малого тридцать лет назад. Всю эту литературу ни объять, ни даже вкратце пересказать в такой скромной попытке, как эта, невозможно, поэтому я ограничусь анекдотом. На рубеже века медиумизм праздновал свой триумф. Были такие знаменитые медиумы, как Эвзапия Палладино, итальянка, крестьянка по происхождению, на сеансах которой собирались научные светила мира и которая обратила в оккультную веру нескольких — говорят, выдающихся ученых. Потом ее изобличили в мошенничестве, но она не потеряла всех своих сторонников; те, кто остались ей верны, утверждали, что она обманывала только тогда, когда ослабевали ее природные способности, чтобы не разочаровать участников сеанса. Как видно, volenti non fit iniuria[2]. Но не в этом соль анекдота. Медиумы предпочитали действовать в полной темноте; собственно, они были лишь рупорами эктоплазматических явлений и феноменов, которые при свете не желали приводить столики во вращение, а также выполнять тысячу других загадочных действий, скрупулезно записанных в бесчисленных протоколах. На рациональную аргументацию — например что свет это лишь небольшой отрезок спектра электромагнитных волн, и если сверхчувственным явлениям не мешает инфракрасное излучение, допустим кафельной печи, то им не могут помешать и лучи, испускаемые лампой, — медиумы не отвечали, упорно стоя на занятых позициях. Что же с ними в конце концов произошло? Их было много, буквально тысячи, как я уже сказал, и притом большую часть таинственных явлений не удалось разоблачить как мистификации. Произошло нечто до смешного банальное: были изобретены ноктовизоры и другие устройства для видения в темноте, и после этого у всех медиумов их дар как рукой сняло.
Из сказанного выше можно было бы сделать вывод, что я решительный противник оккультизма или же психотроники, но это вовсе не так. Конечно, я признаюсь в скептицизме, но ведь это не то же самое, что полное и безусловное отрицание. Я привел этот пример, чтобы показать, что речь идет об области, имеющей свою долгую и запутанную историю, и это история надежд и разочарований, повторяющихся периодически, благодаря чему можно вывести свойственные ей закономерности, достойные внимания и побуждающие к размышлению.
Я отмечаю по меньшей мере две такие закономерности и готов вывести из них третью, как предположение и прогноз на будущее.
