Время такое. Все на продажу. Время эпатажа, пиара, бравады. Время диктует такой стиль, такой жанр, такой вид письма. Такие вот и «низкие истины» рождает дикий рыночный капитализм. И вообще с 1990 г. в России создалась атмосфера, в которой люди подчас считают возможным вести себя подло, гнусно, предательски. Этот тренд растекается по всей нашей жизни.
Я не хотел писать эту главу, но коль писать правду, ничего кроме правды, то и эти паскудные моменты жизни решил «рассекретить». С годами боль души, причиненные «мелкотравчатыми» соплеменниками, у которых перестроились кровообращение и дыхалка от обещаний «большой цели», тем более без причинно, не доказательно, не проходит, не исчезает.
«Низкие истины» (правда про подлость) более поучительны (хотя неприятны). Лучше «низкие истины», чем «возвышающий нас обман». Я хочу воспроизвести малую толику «дурной правды». У В. Шукшина есть рассказ «Дурная правда». Суть. Друг сказал другу, что жена его изменила ему. Друг сказал правду, но мог бы это не говорить. Это и есть «дурная правда» по Шукшину. Вот и я хочу воспроизвести «низкие истины», «дурную правду» из сценария театральной жизни. Пусть пришедшие на смену молодые люди не повторяли бы поступки действия и ошибки прошлых лет при движении «путь на верх».
Я воспроизвожу то, что было и ничего не выдумано. У меня много записных книжек, куда я как заядлый бюрократ, записывал: худсоветы, собрания, факты, поступки, предательства, и, естественно, положительные моменты жизни. И как бюрократ собирал разные приказы, глупые объявления, разные доносы стукачей и пр. пр. К сожалению, документальные факты, приказы и прочую «хренотень» я не могу полностью воспроизвести в книге. За каждую воспроизведенную фотографию, документа, приказа в книге, надо платить. Ещё, если издавать все документы выйдет целая книга. Это не Нюрнбергский процесс, где все было документально подтверждено. Там занималось государство, а я частное лицо и далеко даже не среднезажиточный житель, а так, непонятная каста. Кастрированный партией и правительством «бюджетник-пенсионер». А пенсия – дневной заработок депутата Госдумы, а может и меньше.
Но живу лучше, чем жил в Сибири. Электричество, газ, вода, телевизор, картошка, искусственные крабовые палочки, не дремлящее ЖКХ. А то, что иногда соплеменники ни за что потопчут, поутюжат, поунижают, то это, чтобы я бдительность не потерял и не дремал, как тот карась. Но до инфаркта не довели.
Ничто на земле не проходит бесследно. Стрессы и неприятности закаляют душу, но подкачивают организм. Когда человек сознательно, специально обидел тебя, то он хочет подняться над тобой, быть выше. А когда человек подговорил, подстроил так, что стало плохо другому это уже подлость другого масштаба. Подлость и предательство – что может быть тяжелее? Как бы ты не уговаривал себя, что время залечит раны, но всё равно невозможно заполнить выжженные места в душе.
Подлость и предательство некоторых соплеменников прошлись по мне, как каток по асфальту. Я был вначале удивлён неожиданностью, нахальством и вероломством заговорщиков. Меня предупреждали, что тучи сгущаются надо мной, собирают компромат и подписи, но я не внял предупреждениям наших «штирлицев», «абелей», «зорге». Какие подписи? Ну, соберут может собрание, укажут на мои промахи. В творчестве, в спектаклях не было изъянов, об этом не было речи. Тогда в конце 1992 года ещё оставалась какая-то частичка веры в порядочность людей. А в начале 1993 года эта вера испарилась, хотя многие подчеркивали две черты моего характера: доверчивость и отходчивость. Замечаю, что с годами доверчивость и отходчивость утрачиваются и становлюсь умнее, злее. Бойся данайцев…
А теперь по порядку.
Атмосфера 1991–1993 годов
В бурные 90-е годы ХХ века в политическом и социальном плане театральная жизнь тоже включилась в борьбу, но не за творчество, а за место под солнцем, за кресло, за звания, а многие по инерции, но не все театры и не все творческие люди. Что общего было у этих возмутителей спокойствия? Они выступали, якобы за творчество, прикрываясь высокопарными словами. Особенно усердствовали тщеславные, с завышенной самооценкой люди и примыкали к ним якобы обиженные ролями, званиями, деньгами. Демократию восприняли как вольницу. Театральная пугачевщина пугала своей нахрапистостью, оголтелым нахальством, цинизмом, подзаборной, скобарской этикой. Не хватало только вил и рогатин.
