Они жили тысячи лет в своем логове, чтобы однажды выйти и сожрать все живое!
Нашего привычного мира больше нет. Потому что теперь он не наш и совсем не привычный. Он другой, в нем все изменилось. И как в нем жить, не знает никто из оставшихся людей. На самом деле он изменился дважды — когда пришли Они — Хозяева и теперь, когда их не стало. И если первое изменение нам было навязано, то второе, которого мы сами страстно желали, и теперь не знаем, что с ним делать, стало результатом одной истории, которую я хочу вам рассказать.
Мой дед иногда говорит, что когда-то этот мир принадлежал людям. Весь, представляете? Потом, конечно, поправляется:
— Нет, Одошка, — тяжело выдыхает он сквозь желтые от табака усы, — не слушай старого. Вру я тебе, потому что сам очень хочу в такое поверить. На самом деле, Те, Кто Всегда Рядом, гораздо старше этого мира. Они ведь не люди. И живут вечно. Поэтому никогда мир не мог принадлежать нам.
— А почему, дед, тогда ты так говоришь? — традиционно спрашиваю я, чтобы проявить уважение.
— Во времена моего деда Стефана их народ жил далеко отсюда. — Кряхтит дед. — Так далеко, что любые упоминания о них казались страшными сказками и вымыслом. И нам, людям, чудилось, что только мы вольны решать свою судьбу. Кто же мог подумать, что Они действительно уже Рядом? Они жили прежде в своих горных замках, лишь изредка спускаясь в долины…
На этом месте он обычно трагически замолкает, будто пытается вспомнить — каково это: жить без Тех, Кто Всегда Рядом. Он ведь не знает этого, да и знать не может. Думаю, даже тот мифический его дед, от которого осталось только имя в памяти — Стефан — да был ли он вообще! — даже он не мог представить каково это — быть самому хозяином своей жизни. Ведь Те, о ком говорит дед, всегда распоряжались нами. Во всяком случае, так считает наш сельский учитель. Просто раньше, при Старых Королях, Их было очень мало, и их влияние было незаметным, а потом вдруг, когда из Королевств выросла Империя, Их стало сразу много и скрывать свое присутствие в нашем мире они уже не могли.
Потом дед прикладывается к своему зловонному пойлу и, шумно всосав (он всегда почему-то всасывает эль, а не пьет) добрых полпинты, хмуро продолжает:
— Поначалу в нашей волости даже созвали мужиков поздоровее, да похрабрее, да поотважнее. Собирались дать укорот Этим. — Дед сдувает с бороды клочки пены и тяжело смотрит вдаль — за мутное оконце, вокруг которого теснятся изображения Сгинувших.
Так мы называем тех, за кем однажды пришли Они.
— Только один итог — ничего не вышло! Разметали мужиков. Дед Стефан тогда еще мальцом был, однако запомнил он, как уходило их три десятка, а вернулись на своих ногах всего лишь двое. И с собою одного принесли. Да говорил еще, что видели чужие люди и нескольких других. Но не человеки они уже были. Рабы Этих! Сгинувшие!
Дед делает «страшные» глаза и чвыркает носом, чтобы выразить величие момента.
А я снова наливаю в его кружку до самого края пенящийся напиток и усаживаюсь напротив, чтобы в сотый раз услышать порядком надоевшее продолжение.
— Знаешь, почему я смог встретить старость? — прихлебывая из кружки, спрашивает дед.
Ему пятьдесят четыре года. Он очень старый. Отцу сейчас было бы сорок, потому что он — старший сын, а мне три седьмицы назад исполнилось четырнадцать — потому что я младший. Брату Иву, первому отцовому сыну, вот он, прямо у верхнего правого угла памятного окошка, рядом с теткой Златой висит, было бы уже… двадцать пять. Если бы за ним не пришли.
Но так уж вышло, что за старшими приходят Всегда. За кем-то раньше, за кем-то позже, но — Всегда! Не повезло Иву. Или наоборот повезло? Отбоялся свои десять лет, да и все? Не то что дед — дрожит уже шестой десяток. Если бы у меня был выбор — я бы выбрал быть Ивом, а не дедом. С другой стороны — так интересно увидеть: что же будет потом, в конце моей жизни? И, скорее всего, я это увижу. Может быть завтра, а может быть и через полвека.
— За мной ведь уже приходили трижды, — хихикает дед. — Только Эти, оказывается, очень разборчивы. Не забирают с собой больных смертельной болезнью. А я все три раза изрядно болел! Едва выжил. Другим-то я этого не говорил, а вот тебе говорю — это единственный шанс спастись от Этих — покрыться язвами, струпьями и гноем. Тогда ты им станешь не нужен.
Дед кряхтит, вертится на лавке и хитро на меня посматривает.
— Когда я помру, Одошка, — меня зовут Одон, но дед называет так, будто я еще совсем маленький, — тебе все достанется. Лавка в городе, луг за Серым лесом, пасека, мельница на речке, коняки мои. Под яблонькой горшок. И-э-ее-х! Один ты у меня остался!
И он снова макает усы в пену.
