У Бодлера узкие мостики переходов.
Хочу сказать, что из самого порядка строф, при смысловом анализе, надо сделать сюжетное построение.
Или иначе – в самом смысле строфики создается нагруженность сюжетосложения.
Когда Блок говорит: «Улица. Фонарь. Аптека», – то краткость и как бы повторения говорят не столько о системе, сколько о замкнутости жизни.
Когда Пушкин пишет: «Таков ли был я, расцветая? Скажи, фонтан Бахчисарая!», – то это сюжетное построение.
Нельзя анализ стихосложения определять положением ударений.
Существует смысловое движение стихотворного произведения.
Смена строф в греческой драме: действующие лица говорят одним способом. Хор – иным; иначе начинает, иначе кончает.
Здесь надо поставить вопрос в связи с характеристикой пушкинской строфы: зачем надо было писать роман с определенным чередованием рифм?
И где связь напряженности Пушкина и этой формы?
Уважаю память о давнем друге.
Давность этой дружбы умудрена забвением.
Я вспоминаю – голубоглазый Роман Якобсон.
Маяковский его в стихах ласково называл Ромкой Якобсоном, и это чуть ли не стало фамилией человека.
Друг мой, зачем ты сужаешь тему?
Зачем ты переводишь искусство на мнение, искусство драмы, прозы и поэзии на языкознание?
Языкознанию понадобилось различие существования, и это различие способов существования не может быть заменено анализом прекрасных стихов Бодлера, в которых самое главное – это соединение рассказа о женщинах с рассказом о кошках.
Это одомашнивание лика поэзии.
Дело не только в рифмах, а в том, чтó стянуть рифмами. Дело душевное. Так пели и сейчас поют в деревнях, которые обратились в колхозы, быстрые частушки, в которых обращаются, перемещаются объекты понимания.
Но довольно предисловия к разговору.
Поговорим о сюжетах.
Начнем со слова «сюжет». Проверим это слово по словарям. Это главный актер, главная мысль. Это то, что добыто разносмотрением. Сюжет – это грань камня, это превращение алмаза в бриллиант.
Вернем слову большую точность. Это установление граней кристалла.
Это – изменение хода луча восприятия.
Это – создание повторения в разноосмысливании.
Почему ты не изменяешься, старый друг? Мы могли бы, как герои Гомера, обменяться доспехами, не считаясь с тем, что сколько стоит.
Но мы разделены. Судьбой, океаном и целями искусства.
Прощай, друг. Больше нам не свидеться.
Существует мир. Существуют день и ночь. Погода.
И войско, осаждающее Трою, готово к жертвам и жестокости, готово к тому, чтобы губить детей и героев, оставляя младенцев на крыше забытыми.
Эти воины – они же люди. Им холодно, так холодно, что ночью вместо одеял они покрываются щитами.
Наступает утро.
Старый поэт Гомер как бы с ними, он знает, что такое мороз.
К утру щиты воинов – щиты, которыми укрываются воины, окаймляет иней белой траурной лентой.
Холодно воевать, холодно в окопах.
Имеющий щит создан для войны, и война первого тысячелетия до новой эры еще не кончена.
Надо кормить сердце кровью истинной заинтересованности.
Существует смысловое движение стихотворного произведения.
Смысл строфики несет сюжетное построение.
Рифма возвращает смысл предыдущего слова и как бы удивляется на разносмыслие близкозвучащих слов.
Она повторяет их, рассматривая в ином и звуковом и смысловом значении.
Посмотрим, как происходит дело в прозе.
Книга, которую сейчас пишу, продолжает работу над сюжетом, который выстраивается, только когда он как бы многократно ломается.
Пытаюсь показать, что смены законов построения заложены в самом произведении.
Жизнь произведения – это не переход от одного варианта рукописи в другой, а исследование судьбы при помощи смены изображения.
Поэтому один из главных элементов сюжета – это перипетии.
Человечество движется по дороге, которую можно назвать как бы околесицей.
Необходимость упругой, подновляемой заинтересованности подливает в лампу горящего интереса жидкость сообразно времени написания каждой книги.
Великие книги повторяют друг друга в своей походке.
Аристотель создал термин – перипетии. В греческом звучании слово значит «неожиданный поворот».
Вот то общее, что объединяет все сюжетосложение.
Слово «перипетия» – это внезапный поворот трагического действия.
Перипетии – это перенос точки освещения сюжета.
Перипетии – это переосмысливание.
Переосмысливание нуждается, слагается в повторениях.
Итак, повторения как оборотная сторона перипетии и повторения как элемент сюжетосложения.
Одновременно планы создаются в уже созданных вещах, то есть именно переосмысливание при помощи перипетий и повторений приводит к сюжету, другими словами – через сломы вариантов к исследованию сюжета.
Вернемся к уже сказанному и допустим хотя бы на время такой подход.
Поэт пересмотрел календарь, как воин пересматривает своих возможных союзников, погоду и судьбу природы, которые переплетены в одну картину судьбой самого человека.
Толстой, начиная «Войну и мир», определяет отношение разных людей к Наполеону, большому человеку, человеку, которого он оспаривает как погоду, как место построения города, как способ построения мира – мира и войны.
