О том, что сильнее нас полностью

Эка ведь загнул… Однако попробуйте представить, а на кой бы это чорт было тащить на рыбалку всю вышеописанную посуду, не говоря уж о титанических усилиях по доставке по такой жаре сметаны, если бы предложенное мироощущение не доминировало? Так-то!

Ладно. Пожалуй, на этой ноте рассказ можно и закончить. Разумеется, можно ещё много-много писать о своеобразной и бесконечно красивой природе торфяников, о том, как за три дня человек может полностью преобразиться, превратившись из слегка закомплексованного бледного горожанина в дочерна загоревшего и уверенного в себе путешественника, о философии и кулинарии, экологии и теологии… Да мало ли в какую сторону поворачиваются мысли при появлении той гармонии, которая только и возможна при тесном и равноправном общении с природой! Но на то — будут и другие рассказы, а пока оставлю читателя в предвкушении того пира с друзьями и карасями, который им, может быть, когда-нибудь и предстоит.

В этот раз болото было другим. Во-первых, совсем другие подходы. Тропинки, которыми мы шли, еле распознавались. Лет пять уже как помер тот дед, который их топтал. Лесные завалы, почти такие же, как после падения Тунгусского метеорита, сменялись давно заросшими карьерами с выгоревшими до нуля бровками между ними. По карьерам — идти было проще, чем по бровкам, на них хоть завалов нет. Зато есть моховая сплавина, прогибающаяся на полметра. И есть волна, разбегающаяся от шагов на сотню метров. Воды нет, но волна — есть. Моховая, ярко-зелёная. С кроваво-красными искрами клюквы, которая в середине таких сплавин достигает размеров вишни. Останавливаться на сплавине нельзя – сквозь мох просочится вода, прогиб от веса той воды увеличится и идти станет не в пример труднее. А вот на бровках — выбрать кочку посуше, бросить на неё рюкзак да и пробежаться обратно кругалём по сплавине, нахватав на ходу пару горстей той клюквы.

Сплавина — бровка, опять сплавина — завал, снова бровка… Час, полтора… Сплавины заканчиваются, начинаются горелые бровки… Идти становится намного легче. Мха нет, ягодных подушек нет. Деревья есть мёртвые, но не упавшие, даже с сохранившейся оранжевой хвоей. Только надо смотреть, чтобы не провалиться в прикрытую лохмотьями торфа выгоревшую яму из-под выворотня. Не надо с рюкзаком падать на обожжённые сучья и корни — ой как напороться можно. Уже жарко, утренняя свежесть спала. Льёт пот. Сто метров, километр, полтора…

И как всегда — всё происходит вдруг. Вдруг — дорога вперёд исчезает. Впереди — зеркало большого карьера. И тут же — обнаруживается, что уже минут десять как идём мы не по горелым бровкам, а по моховым… Что справа давно уже тоже вода, да и слева… И сосны уже живые… И запахом багульника шибает, а то по утренней прохладе его практически не ощущалось… А вон там, через бровку, всего метров сто вперёд-справа, есть остров, где можно и палатку поставить.

– Володь, а вон тот высокий красивый остров торчит — сплаваем?

– Конечно. Лодку только сейчас надуем, палатку поставим, чайку заделаем, а там уж и начнём вокруг шастать…

– А караси будут?

– А куда же они денутся? Мои караси, твоя голубика, клюкву вместе, идёт?

– А где голубика-то?

– Да вон видишь, на каждой низкой бровке кусты почти в твой рост? Такая она здесь и растёт…

– А поганки тут есть? Им — как раз сезон…

– Тьфу ты. Не знаю и знать не хочу. Чай да водку будем пить, а не поганки жрать, ясно?

– Ясно ( вздох)…