Письмо было длинное, я привёл всего четыре фрагмента. Впрочем — в предшествующих врезках есть ещё несколько фрагментов этого письма. Оставшаяся за кадром часть — была очень сумбурной.
Святая истина. Ленка отмазывалась от всего — и тут же намекала, что всё правда. Уверяла, что всё у неё в полном порядке и живёт как у Христа за пазухой, — и тут же кидалась в уверения, что у неё всё, наоборот, очень плохо, но никто, кроме неё самой, помочь ей не сможет. Изо всех сил отмазывала матушку и Мишу, брала всю вину на себя — и тут же подтверждала всё, что я о нём написал. Но главный акцент, самый мощный поток эмоций:
А годом спустя:
–
Да и то, что она пробовала, и не только траву, — никогда раньше не отрицалось… Вот так-то вот. Конечно, есть там наркотики, только преимущественно потяжелее травы…
Заканчивалось письмо предложением встретиться и поговорить. И дозволением в любой момент звонить по телефону. Я написал ответ, что на встречу согласен. Без никаких кафе и парков. Либо к нам в гости, либо — пожалуй, на выставку ещё можно.
Смешно, конечно, но, вываливая новеллу в Интернет, я перевёл дом на осадное положение. На всякий случай. С одной стороны, оно абсолютно понятно и прозрачно, что товарищ — законченный трус. Но с другой стороны — ведь был же тот налёт, значит, был там и кто-то нетрусливый кроме Ленкиной матушки? Опять же — как раз от трусов и следует ожидать какой-нибудь ерунды из-за угла. Да не лично, а чужими руками.
Вот именно поэтому я чуть ли не неделю на всякий случай таскал с собой электрошокер, а Нике было строго-настрого велено без точного знания, кто звонит, дверь отнюдь не открывать, в прихожей держать заряженную винтовку, а идя гулять с ребёнком — класть в коляску пистолет. И то и другое, правда, пневматическое, но достаточно мощное. Часа два пришлось ей пояснять возможные расклады, в каких случаях стрелять и куда целиться.
