Около старца-пустынника кажется, что если все, что имеет человек в миру, что он ценил и чем дорожил, с чем связывал свое счастье, вдруг пропадет, то в это время его сердце останется спокойным. Как будто все внешнее - это не твое, оно чуждо душе, а единственное, в чем состоит истинная жизнь для человека,- это вечный Божественный свет, и ради него можно отречься от всего. Около старца оживает дух, ум становится более ясным, но человек забывает свои вопросы и проблемы, словно их и не было, именно потому что причины, вызвавшие их, теперь кажутся ничтожными. Может быть, в этом и получает душа ответ. А когда я говорил с отцом Серафимом, то чувствовал нечто другое. Я слушал его внимательно, но это был скорее интерес рассудка, а сердце не раскрывалось, оно жило своей жизнью. Разумеется, я оценивал достоинство старца. разумом я одобрял, что он не отошел от Церкви, то его позиция в имяславии очень умеренна и сдержанна, что он верит в благодать, пребывающую и, и даже не чуждается взять благословение у незнакомого ему священника. Но почему-то, когда я увидел его, передо мною предстал образ не древнего анахорета, а старого богатыря из былины, певца-баяна. У меня не было предубеждения к нему, он принял нас с монашеской приветливостью, но, покидая его келию, я чувствовал, что получил все, что он мог дать мне, и вряд ли мое сердце снова потянет меня к нему. Странная вещь, я уважаю его, но ощущаю что-то невидимое, разлучающее нас, хотя ни одного противоборствующего слова не прозвучало во время нашей встречи. Внешне, так сказать, формально, все было в порядке, не было лишь одного: душа не соприкасалась с душой. Все-таки мне кажется, что невозможно полностью включиться в Церковь, четко и твердо не отвергнув того, чего Церковь не принимает. Господь сказал: «Где сокровище ваше, там будет сердце ваше»395. Между двумя государствами обычно существует полоса земли, называемая нейтральной зоной. Человек вышел из одной страны, и еще не вступил в другую. Мне кажется, что приблизительно в таком состоянии был отец Серафим. Он шел вдоль границы; разум его как будто нашел средний путь между Православием и имяславием. Он принимал Таинства от православных священнослужителей, но я думаю, что сердце его оставалось по ту сторону границы, где начиналось имяславие. Это состояние нельзя назвать ересью. Оно скорее походило на «икономию» со стороны старца, на неравный союз по необходимости. Но Православие - это единство. Оно требует всего человеческого сердца и послушания ума. Даже сравнительно небольшое отклонение уже отражается в мистическом общении душ. Поэтому в чинах присоединения к Православию требуется категорическое отрицание лжеучений, неправильных мнений и взглядов, а не просто согласие с православием.
Может быть, мои воспоминания об о. Серафиме и размышления о нашей беседе лишены строгой последовательности и целостности, но я не стремился к этому, я хотел записать то, что переживал.
Мы поблагодарили схимонаха Серафима за беседу с нами. Он проводил нас до порога кельи. По легкому движению его губ можно было предположить, что он творил Иисусову молитву.
Мы вернувлись в келью отца Кассиана (тогда Всеволода) и отца Виталия. Там мы застали еще двух незнакомых монахов, которые сидели за трапезой. Во время их пребывания в кельи мы услышали от них только несколько фраз. Казалось, что они по дороге и в гостях продолжали заниматься исихией. После трапезы они пропели благодарственные молитвы, трижды поклонились иконам, а затем каждому из нас, и вышли во двор по какому-то делу вместе с отцом Кассианом. Не то они передали ему посылку, не то он дал им какой-то инструмент.
Молчание - это язык монахов, это благородство души пустынника. Молчание - это один из знаков Иисусовой молитвы, творимой в сердце.
Молчаливые уста - это как бы замок, запирающий вход в ограду внутреннего духовного сада, где имена Иисуса Христа и Божией Матери цветут, как дивные небесные цветы.
Пора было расставаться. Нас взялся проводить монах Кассиан. Счастливы монахи, живущие в пустыне. Царь открывает свои сокровища, хранимые в тайнике, только самым близким друзьям. А Господь сохранил от мира красоту пустынных гор, чтобы дать их как наследие отшельникам и скитским монахам. В Псалтири написано: «Ты дивно светишь с гор пустынных»396, с этих гор в мир изливается незримый свет, который не дает погибнуть миру. Велика радость монахов, для которых пустыня стала родным домом. Кто любит келью, как свою духовную невесту, никогда не променяет ее ни на что на свете; тот, кто прожил в пустыне хотя бы несколько лет, а затем ушел из ее безмолвного царства, будет всю жизнь тосковать по ней и даже во сне видеть гряды гор, прорезанных глубокими ущельями. Он будет вспоминать леса, где царит тишина, прерываемая только шелестом ветра в листве деревьев, пением одинокой птицы или тихим шумом ручья.
