Дело у ол Нюрио было непростое. Приехавшую ол Тэно сердечно огорчали раздоры и усобицы между восточных дворян, для решения чего она и приехала, видя, что отправленный в провинцию ол Нюрио не справляется. Главным недостатком политики медленного примирения баронов было то, что действовала она медленно, потому Её Величество предложила более радикальный выход…
(Ол Тэно приехала злая и невыспавшаяся и предложила арестовать для последующей казни мало не всю арнакийскую верхушку, по списку. Из списка следовало, что отчёты ол Тэно читала регулярно и вдумчиво, и что после казней мстить за казнённых будет некому. Ещё из него следовало, что арнакийской лёгкой конницы у Империи не будет. Даже хуже того: формально она останется, и под началом офицеров, назначенных из центра, но положиться на неё нельзя будет ни в чём. И ещё из него следовало, что вся Равнина узнает о кощунственном равнодушии императрицы к святым местам и дням: нарушить арнское перемирие не решались даже самые отчаянные из восточных баронов. Таким образом, против этой затеи Дзой встал намертво, но альтернативы с ходу предложить не мог, так что ругались долго и бурно.)
Суть идеи состояла в том, чтобы сперва как следует припугнуть монаршим гневом, затем из-под ареста освободить и дать шанс оправдаться в высочайшем мнении, а заодно и неплохо заработать на грядущей войне. В знак добрых намерений и раскаяния от каждого из списка следовало добиться клятвы личной верности императрице — от Мастера как раз требовалось провести соответствующую церемонию с последующей раздачей даров. А после этого можно уже смотреть в сторону Лаолия.
Вальхез слушал внимательно, неотрывно глядя на собеседника бесцветными глазами — в первые встречи под этим взглядом было весьма неуютно. Выслушав до конца, Мастер какое-то время не говорил ничего, потом спросил, не ол Нюрио ли автор идеи. Ол Нюрио привычно ответил, что только исполняет волю императрицы. Вальхез обещал подумать, и к вечеру пригласил для беседы повторно — благо, ходить было недалеко, столичных гостей разместили при храме.
Предложение в целом Мастер одобрил, они согласовали некоторые детали церемонии и на том порешили, и ол Нюрио с лёгким сердцем отправился бродить по храмовому саду. Согласие Вальхеза означало, что война с Лаолием начнётся не позднее, чем к лету, чтобы до холодов, с благословения Вечных, завершиться. Тем временем, с благословения Вечных, как раз будет готов к делу южный флот, южные армии соберутся вдоль новой линии крепостей, и можно будет начинать дазаранский поход.
Четверть часа побродив по садовым закоулкам и внутренним дворикам между хозяйственных построек, ол Нюрио вдруг оказался на краю стрельбища: неширокое, вытянутое в длину пространство, поросшее чахлой травой, местами вытоптанной подчистую. Бурьян вдоль стен, наоборот, зеленел яркий, свежий и высокий, и в этом бурьяне под старой корявой яблоней напротив калитки кто-то сидел, какой-то подросток, плохо видный против солнца. Поднялась рука, блеснуло кольцо на большом пальце. При ближайшем рассмотрении подросток оказался Тидзаной: она задумчиво общипывала ранний одуванчик, отправляя жёлтые лепестки в рот.
— Не горько? — спросил ол Нюрио, подойдя. Тидзана даже головы не повернула.
— Да нет, у них только зелень горькая. Ну и сок в стебле.
Ол Нюрио присел рядом.
— Почему здесь сидишь? Твои где?
— Мои разошлись по своим загадочным делам, — меланхолично сказала Тидзо, расщипывая одуванчиковый стебель на тонкие волокна. — Сегодня же официальные праздничные радости на закате начинаются, а пока можно гулять по городу, скупать изюм в повидле и учиться крутить ленту с бубенцами.
Энтузиазма в голосе не было. Тидзо отщипнула от одуванчика ещё раз, выкинула его, лысый и потёрла пальцами ладонь. На ладони и пальцах желтела пыльца, на кольце подсыхало пятнышко белёсого одуванчикового сока.
— Мы, вообще-то, собирались на лодке кататься, — продолжила Тидзо, щурясь на солнце. — Мосты, арки в старой крепостной стене, каналы в скользкой облицовке, цветы на воде, дым курений, вонь вчерашних фейерверков и музыка.
Перечисляла она — будто цитировала. Ол Нюрио молчал. Тидзо явно требовался слушатель, а не собеседник. В отсутствие ол Нюрио она вполне обошлась бы, кажется, одуванчиком.
— Стоим в толпе придворных, — продолжала она, — и мама ему говорит — так, чтоб все слышали, — что же ты ол Ройоме не позовёшь к нам присоединиться, ведь самый приятный из твоих друзей. Он ей: у нас с господином ол Ройоме некоторые разногласия. Мама так удивилась, и подружки её следом…
Тидзо умолкла, подтянула колено поближе и начала мрачно и безуспешно оттирать с него травяную зелень. Ол Нюрио молчал и никуда не спешил.
