Он приехал во Львов с женой Галей. Ужинали у меня дома. В. Некрасов был в темном костюме, с привычно выложенным поверх пиджака воротом светлой сорочки. Прекрасный собеседник и веселый в застолье человек, в этот вечер он был молчалив, в основном разговаривала Галя, а он либо кивал, либо бросал краткую реплику в подтверждение ее слов.
Потом мы подошли с ним к книжным полкам. Он обвел взглядом ряды книг и вдруг сказал, указав на один томик:
— Зачем ты держишь это?
— У него неплохие повести, — ответил я, имея в виду автора этого томика.
— Он больше ничего путного не напишет. Кончился: продался. Написал сценарий за лауреатство и сумасшедшие гонорары… Ну да Бог с ним…
Я знал, что Некрасов отказался писать этот сценарий…
Мы пили сухое закарпатское вино, Некрасов односложно отвечал на вопросы, был задумчив, иногда потягивал из бокала и после каждого глотка легко проводил пальцем по нижней кромке аккуратных черных усиков. Что-то грустное шло от его спокойствия и сдержанности, словно в глубине души он уже всё просчитал и знал наверняка, чем и как закончится эта предполагавшаяся на длительный срок поездка во Францию…
Часов около одиннадцати я пошел провожать дорогих гостей до гостиницы, где они поселились. Попрощались у гостиничных дверей. Я видел, как Некрасов удалялся в сумрак холла и скрылся в лифте. Мог ли я думать в тот момент, что это навсегда?..
Только он мог носить это короткое, из детства пришедшее имя. Только он, Виктор Некрасов, мог придать этому имени, несколько инфантильному, женственному, мужское значение.
И когда я потом встретилась на страницах одной книги с Викой Конецким — душа отпрянула, словно от плагиата.
Обаяние мужества. В его облике и в его прозе. Оно действовало гипнотически, равно на мужчин и женщин. Он предпочитал общество мужчин, нечто среднее между окопным братством и рыцарским орденом. Впрочем, и с женщинами дружил тоже. Двух я знала. Это были милые, очень интеллигентные женщины, достойно несущие груз повседневных забот. Они его боготворили. Он отвечал им нежной привязанностью.
Не знаю другого человека, в ком потребность любви была бы столь сильной и неутолимой. В Некрасове эта потребность была сродни кислородному голоданию. Друзья, — они тянулись сквозь всю его жизнь, часто с детства, — щедро одаряли его своей любовью. Иногда он влюблялся сам. Но, в отличие от сильного, ровного пламени дружбы, такая внезапная его влюбленность так же внезапно и гасла. И тогда недавний кумир уподоблялся тому, кто всерьез бы принял чеховское: «Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее…»
Нет, Некрасов не готов был внутренне отдать свою жизнь тому, кто уже собирался прийти и взять…
Самой сильной любовью его была Зинаида Николаевна. Мама. «Правда, у меня хорошая мама?» — часто спрашивал он. Вопрос-утверждение.
Небольшого роста, полноватая, в очках, в панаме, постоянно с книгой в руках — такой я ее помню.
Внимательные глаза. В голосе нестарческая энергия.
Как-то зимой в Малеевке, где мы оказались одновременно, я рассказывала ей о Франции, откуда мы с мужем недавно вернулись. Подошел Некрасов.
— Вика, в июне мы едем в Париж, — объявила она. Как о деле решенном.
— Хорошо, мама, — сказал он.
Не стал говорить, что это сложно. Почти немыслимо в ее возрасте — ей шел восьмой десяток. Кто пустит?!
«Хорошо, мама…»
Вместо бессмысленных споров и обсуждений, в которые я пустилась бы на его месте. Это надолго стало мне уроком.
«Не надо спорить со стариками», — сказал поэт. С любимыми стариками, — добавлю я.
У себя дома, в Киеве, он скажет одному из своих друзей, прислушавшись к легкому шарканью за дверью: — Неужели наступит день, когда этого не будет?!
Его интересовали люди. Он открывал их для себя, как открывают страны. Они с Ваншенкиным познакомились в Киеве, в мае пятьдесят четвертого. Он стал бывать у нас на Арбате. Часто заглядывал мимоходом. Я быстро собирала на стол, что есть. Всегда находилось, чем угостить, хотя не было ни холодильников, ни запасов — покупали, готовили и тут же съедали…
Он любил застолье — шумное, с разговорами, о жизни вообще, о литературной жизни в особенности. Любил спрашивать о ком-нибудь малознакомом:
— Что он за человек?
Живя в Киеве, ему трудно было ориентироваться в лабиринте московских отношений. И он доверял оценке друзей.
— Он полное дерьмо? — спрашивал он о ком-то, кто ему сильно не нравился.
Пожалуй, это самое грубое из того, что я от него слышала.
В нашей тесной квартирке в дни рождения мужа я устраивала мальчишники. Мы недавно обзавелись своим первым жильем, и мне, молодой хозяйке, нравилось приглашать гостей, угощать. И чтобы хвалили…
