Не передала следующего. Как-то, возвращаясь с вокзала, я слышала, как крестьянки громко — очевидно, мне на поучение — толковали о том, что они сами сумеют расправиться со шпионами. Если начальство даже выпустит ненароком шпиона, они выколют ему глаза, вырежут язык и т. д. Ясно было: оставаться в Поронине, когда выпустят Владимира Ильича, нельзя будет. Я стала укладываться, отбирать то, что надо обязательно будет взять с собой, что придётся оставить в Поронине. Хозяйство у нас совсем расстроилось. Домашнюю работницу, которую пришлось взять на лето ввиду болезни матери и которая рассказывала соседям всякие небылицы про нас, про наши связи с Россией, я постаралась сплавить поскорее в Краков, куда она стремилась, выдав ей деньги на проезд и жалованье вперёд. Помогала нам топить русскую печь, ходить за продуктами девочка соседки. Моя мать — ей было уже 72 года — очень плохо себя чувствовала, она видела, что что-то случилось, но неясно сознавала, что именно. Хотя я ей сказала, что Владимира Ильича арестовали, но временами она толковала, что его мобилизовали на войну; она волновалась, когда я уезжала из дому: ей казалось, что и я куда-то исчезну, как исчез Владимир Ильич. Раз надо мне было получить какое-то удостоверение от того крестьянина-понятого, над которым издевался жандарм во время обыска. Я ходила к нему куда-то на край села, и долго мы разговаривали с ним в его избе — типичной избе бедняка, что это за война, кто за что воюет, кто заинтересован в войне, и он дружески провожал меня потом.
Наконец, 19 августа Владимира Ильича выпустили из тюрьмы. С утра я по обыкновению была в Новом Тарге, на этот раз меня даже пустили в тюрьму помочь взять вещи. Мы наняли арбу и поехали в Поронин. Пришлось там прожить около недели, пока удалось получить разрешение перебраться в Краков.
Ехали мы из Кракова до швейцарской границы целую неделю. Долго стояли на станциях, пропуская военные поезда. Вагоны были испещрены разными надписями-директивами, что делать с французами, англичанами, русскими: «Jedem Russ ein Schuss!» («Каждого русского пристрели!»)
В Вене останавливались мы на день, чтобы получить нужные удостоверения, устроить дело с деньгами, телеграфировать в Швейцарию, чтобы получить чьё-либо поручительство, без чего не пустили бы в Швейцарию. В Вене Рязанов возил Владимира Ильича к В. Адлеру, который помог вызволить Ильича из-под ареста. Адлер рассказывал, как он разговаривал с министром. Тот спросил: «Уверены ли вы, что Ульянов — враг царского правительства?» — «О, да! — ответил Адлер. — Более заклятый враг, чем ваше превосходительство». От Вены до швейцарской границы доехали довольно скоро.
5 сентября въехали, наконец, в Швейцарию, направились в Берн.
Мы ещё не решили окончательно, где будем жить — в Женеве или Берне, пока сняли комнату в Берне.
Немедленно же Ильич стал списываться с Женевой о том, есть ли там едущие в Россию (их надо было использовать для завязывания связи с Россией), выяснил, сохранилась ли русская типография, можно ли там будет издавать русские листки и т. д.
В общем, голоса интернационалистические звучали ещё очень слабо, разрозненно, неуверенно, но Ильич не сомневался, что они будут всё крепнуть. Всю осень у него было приподнятое боевое настроение.
Воспоминание об этой осени у меня переплетается с осенней картиной бернского леса. Осень в тот год стояла чудесная. В Берне мы жили на Дистельвег — маленькой, чистенькой, тихой улочке, примыкавшей к бернскому лесу, тянувшемуся на несколько километров.
