— И тогда ничто, уже ничто не могло бы послужить тебе оправданием. У тебя прекрасный, комфортабельный дом, здоровое питание, ты одет-обут — о чем тебе заботиться? У тебя замечательная большая комната для работы, вдоволь бумаги и чернил. Здесь есть, за что поблагодарить Господа, потому что многие вынуждены учиться где-нибудь в чулане, при свете грошовой свечки. Ничто не могло бы тебя оправдать.
И снова я почувствовал его изучающий взгляд на своем лице.
— Как тебе, должно быть, известно, я держусь твердых убеждений насчет лености. Боже сохрани, но в мире нет креста более тяжкого, чем крест праздности, ибо ленивец, подверженный ей, становится тяжкой обузой для своих друзей, для самого себя и для любого другого человека, с которым сведет его судьба. Леность притупляет остроту мысли, леность ослабляет силу воли, леность превращает тебя в мишень для порочных замыслов людей самого низкого пошиба.
Я обратил внимание на то, что, постоянно повторяя слово «леность», дядя бессознательно прибегает к фигуре речи, обычно употребляемой для усиления.
— Леность, можно сказать, является отцом и матерью всех прочих пороков.
Окинутый вопросительным взглядом, мистер Коркоран выразил свое полное согласие.
— О, это великая ошибка — впасть в привычку ничегонеделания, — сказал он. — Особенно стоит быть начеку молодым людям. Это порок, паразитирующий на тебе, который нужно вырывать с корнем.
— Бежать, как от чумы, — подхватил дядя. — Постоянно пребывай в движении, как привык говорить мой отец, Господи да упокой душу его, пребывай в движении — и ты с каждой минутой будешь ближе к Богу.
— Он был святой, это несомненно, — сказал мистер Коркоран.
— О да, он знал тайну жизни, — произнес дядя, — уж поверьте мне, старику. Но — минуту внимания...
Он обратил на меня взгляд такой прямой и пристальный, что, для того чтобы достойно встретить его, мне пришлось вытаращиться что было сил.
— Я сказал тебе немало горьких слов ради твоего же собственного блага, — сказал дядя. — Я упрекал тебя за праздность и прочие дурные привычки. Но ты всех перехитрил, сдал экзамены и теперь позволь своему старому дяде первым пожать тебе руку. И, поверь старику, он счастлив сделать это.
Протянув дяде руку, я взглянул на мистера Коркорана в крайнем изумлении. Его лицо даже округлилось от превосходящего все мыслимые границы счастья и удовольствия. Он резко встал и, склонившись над дядиным плечом, после недолгой борьбы завладел моей рукой, чтобы вновь дать мне почувствовать всю силу своего честного рукопожатия. Дядя широко улыбнулся и произвел не лишенный приятности, хотя и трудновыразимый словами горловой звук.
— Конечно, я не знаю вас так хорошо, как ваш дядя, — сказал мистер Коркоран, — но, смею думать, всегда неплохо разбирался в людях. Во всяком случае, ошибаться мне приходилось не часто. Первое впечатление — вот что здесь важно. И мне кажется, что вы отличный парень... поздравляю вас с вашим великим успехом от самого чистого сердца.
Я пробормотал в ответ что-то сугубо формальное и невыразительное. Дядя громко ухмыльнулся и ударил кочергой по каминной решетке.
— Вот уж теперь у меня есть повод посмеяться вволю, — сказал он, — потому что поверьте, друзья, нет на свете человека счастливее меня. Так и буду радоваться весь день.
— Да, крепкий парнишка, — сказал мистер Коркоран. — И все время таким был.
— Не был бы он сыном своего отца, коли это было бы не так, — сказал дядя.
— А как вы узнали? — спросил я.
— Какая теперь разница, — ответил дядя, маша рукой. — Старые пройдохи чего только не вынюхают. Есть многое в жизни и в смерти, что и не снилось твоей мудрости, друг мой Горацио.
Они дружно рассмеялись надо мной, после чего в ненадолго наступившей тишине утирали слезы перелившегося через край благодушия.
— Мне кажется, вы кое о чем позабыли, — сказал мистер Коркоран.
— Разумеется, нет, — ответил дядя.
Засунув руку в карман, он повернулся ко мне.
— Мистер Коркоран и я, — сказал он, — позволили себе объединиться, чтобы преподнести тебе этот скромный подарок как память об этом памятном дне, а также как скромное, но искреннее выражение наших поздравлений. Надеемся, что ты примешь его и будешь носить, чтобы, когда мы будем уже далеко, вспоминать двух старых друзей, которые следили за тобой пусть порой и строго, но неизменно желая тебе добра.
Он снова взял мою руку и потряс ее, одновременно вложив в другую маленький черный футляр из тех, которые в ходу у ювелиров. Края футляра были слегка потерты, обнажая, таким образом, подкладку из серого холста или какого-то другого более стойкого материала. Вещица была явно подержанная.
Часы, слегка поблескивая в полумраке, глянули на меня из футляра, как живое лицо. Подняв глаза, я увидел, что честная рука мистера Коркорана вновь протянута ко мне, чтобы подкрепить поздравление, так сказать, вручную.
