— Когда великий Рим, — продолжал Ферриски, — священный город, средоточие и живое сердце всего католического мира, был объят огнем, а люди на улицах, Всемогущий Творец тому свидетель, дюжинами поджаривались, как цыплята на вертеле, сей субъект сидел себе преспокойно в своем дворце и пиликал на скрипке. А там, на улицах, люди... поджаривались... заживо... всего в какой-нибудь дюжине ярдов от его порога — мужчины, женщины и дети, — погибая в наиужаснейших мучениях, Пресвятой Боже, вы только представьте себе это!
— Такие люди, разумеется, абсолютно лишены всяческих принципов, — сказала миссис Ферриски.
— Да, страшный был человек, настоящее чудовище. Сгореть живьем, это вам не шутка!
— Говорят, утонуть еще хуже, — сказал Ламонт.
— Знаете что, — сказал Ферриски, — по мне, так уж лучше три раза утонуть, чем один раз сгореть заживо. Да какое там — три, все шесть. Опустите палец в воду. Что вы почувствуете? Почти ничего. Но попробуйте сунуть тот же палец в огонь!
— Мне никогда не приходило в голову взглянуть на это с такой точки зрения, — согласился Ламонт.
— О, это совсем другое дело, поверьте. Совсем, совсем другое, мистер Ламонт. Можно сказать, лошадь другой масти.
— Дай-то Бог всем нам умереть в собственной постели, — сказала миссис Ферриски.
— Между нами говоря, я бы, пожалуй, еще пожил, — сказал Шанахэн, — но уж если перебираться на тот свет, то я бы, наверное, выбрал пистолет. Пуля в сердце — и готово. Отключаешься даже раньше, чем почувствуешь боль. Пистолет — дело верное. Быстро, чисто и гуманно.
— А я говорю, ничего нет страшнее огня, — твердил свое Ферриски.
— В старину, — тоном бывалого рассказчика начал Ламонт, — варили этакое снадобье. Из корешков, глухой ночью, под покровом тьмы, ну, сами понимаете. И разъедало оно человеку все нутро — кишки, желудок, почки, селезенки. Выпьешь его и первые полчаса чувствуешь себя прекрасно. Потом чуть похуже, вроде как бы слабость нападает. Ну, а к концу представления вся ваша требуха — наружу, на полу валяется.
— Господи, страсти-то какие!
— А между тем — факт. Чистая правда. Был человек, а стала пустышка. Выблюешь все подчистую, глазом не успеешь моргнуть.
— Спросили бы меня, — резво вклинился Шанахэн, ярким лучом своего остроумия пронзая мрачноватую тему беседы, — я бы вам рассказал, как в свое время пивал подобные напиточки.
Ответом был взрыв чистого, мелодичного смеха, умело приглушенного и мирно поулегшегося.
— А готовили эту отраву из болиголова, — продолжал Ламонт, — из болиголова, чеснока и разной другой гадости. Кстати, Гомер так и кончил свои деньки на этом свете. Принял чашу такого яда, когда был один в камере.
— Еще один негодяй, — сказала миссис Ферриски. — Помните, как он христиан преследовал?
— Такая уж в те времена была мода, — сказал Ферриски, — надо сделать на это скидку. Тебя вообще ни во что не ставили, если ты христиан не гонял. Вперед, Христовы воины, вперед к своей славной гибели!
— Разумеется, это не может служить оправданием, — заявил Ламонт. — Незнание закона не есть оправдание перед лицом закона, частенько мне приходилось это слышать. И все же Гомер был великий поэт, оттого-то потом многие на этом руки нагрели. «Илиаду» его и по сей день читают. В любом уголке цивилизованного мира слышали о Гомере, всюду станут вам рассказывать, какая славная была страна, эта Греция. Уж поверьте на слово. Говорили мне как-то, что в «Илиаде» этой Гомеровой есть очень даже симпатичные стишки. Не приходилось читать, мистер Шанахэн?
— Все поэты вышли из Гомера, — ответил Шанахэн.
— Помнится, — сказал Ферриски, тыча пальцем в глаз, — что он был слепой, как крот. Что в очках, что без очков — ничего не видел.
— Истинная правда, сэр, — подтвердил Ламонт.
— Встретила я как-то раз нищего, — сказала миссис Ферриски, нахмурившись так, что было видно, каких усилий стоит ей рыться в памяти, — где-то на Стивенс-Грин, кажется. Шел он по улице — и прямиком на фонарный столб. И буквально несколько шагов оставалось, как он эдак ловко свернул, обогнул столб и дальше пошел.
— Ну конечно, он знал, что там стоит столб, — сказал Ферриски, — конечно, знал, как же иначе. У слепых, у них особое чутье.
— Это называется закон природной компенсации, — пояснил Шанахэн. — Препространная материя. Пусть вы не можете говорить, зато слышать будете вдвое лучше, чем тот, кто может. За одного битого двух небитых дают.
— Забавно, — промолвила миссис Ферриски. С любопытством разглядывая картинку из прошлого, она аккуратно поместила ее на прежнее место.
— Зато все слепые — великие арфисты, — сказал Ламонт, — великие. Знавал я однажды человека по фамилии Сирсон, горбатенький такой, который на улице этим делом себе на жизнь зарабатывал. Так вот он всегда черные очки носил.
— Так он что, слепой был, мистер Ламонт?
