Ее глаза были широко открыты. На лбу заблестели мелкие капельки пота. Возможно, она делала отчаянные усилия, чтобы призвать какой-то туманный образ; мне даже показалось, что на ее губах промелькнула слабая улыбка, но тут же лицо покрыла та же чуждая тень.
— Да... помню.
— Помнишь? — Сердце бухало в груди молотом. Я сорвался с места. Говори... Что...?
— В коридоре... кажется, вчера или сегодня.
— И ничего более?
— Уже вспомнила.
— Так ты меня узнала! Знаешь, кто я такой?
Но она медленно покачала головой. Уставив взгляд в какую-то отдаленную точку, как бы все еще вглядываясь в свой сон, девушка поднялась с топчана.
— Или ты желаешь этим сказать, что в твоих мыслях образ человека, которого знала, только он не имеет со мной ничего общего?
— Нет, не то.
— Скажи яснее...
— Вас я вижу всего второй раз. Мы встречались в коридоре.
Я упал на стул и спрятал лицо в ладонях. Так я сидел, словно мертвец, несколько минут. Наверное, думал о Механизме. О нашей цели среди бронированных стен, о дороге сквозь чащу и о неуловимой загадке трансплантации памяти. Я размышлял о жестокой воле уничтожения той многочасовой ночи, которая уже один раз — и навсегда — соединила меня с Иной.
И я даже не заметил, как пальцы мои стиснулись в кулак; я тупо глядел на них и, как на смех, увидал там уже зажившие следы от зубов Ины — памятку о начале нашего знакомства.
— Гляди... — поднял я кулак и протянул руку в сторону топчана в неожиданном порыве, — тогда ты укусила меня за руку, когда я обрезал тебе волосы. Разве не видно?
Она печально покивала головой, не желая столь грубо выводить меня из ошибки. Впрочем, я уже видел, что кивала она не ради руки — она жалела меня; настолько я был смешон в наивной потребности представить материальное доказательство, что девушка могла меня принять за сумасшедшего.
— Ты сильно проголодалась? — сменил я тему и повернулся к столу, на котором выложил принесенную со склада еду. — Есть крекеры, но, может, ты хочешь консервы?
Я перетащил все на топчан, чтобы девушка могла есть лежа. Можно было догадаться, что она ужасно устала после путешествия в город. Я увидал ее сквозь открытую дверь туалета, когда, склонившись над ванной, она пила воду прямо из крана. Затем она окинула жадным взглядом приготовленный на топчане ужин и, беспокойно зыркая в сторону входной двери, спросила, ни с того, ни с сего:
— И что теперь будет?
— То есть как, что? Ешь.
— Но я... — запнулась она.
Выражение на ее лице было обескураженным.
— Ты меня боишься?
— Я заняла ваш топчан... ведь так?
— Ах, ты это имеешь в виду. Ну, говоря честно, вторглась ты сюда бесправно, — попытался пошутить я, — так что, когда покушаешь, придется тебе возвращаться к себе. Ведь наверняка ты проживаешь в шикарных апартаментах.
Девушка все так же обескуражено глядела на меня.
— Ладно, можешь не беспокоиться. Эта комната никому не принадлежит.
— Вы тут не живете?
— Иногда.
Ина потянулась к молоку и крекерам.
— Я уберусь отсюда, когда ты только пожелаешь, — сказал я после долгого молчания. — Но раз уж мы познакомились, называй меня Нэт.
— А меня зовут Эльта Дамион, знаешь?
— Естественно! Запомнил на все сто.
Девушка уселась. Хотя последнее время ей пришлось по необходимости поститься, да и выглядела истощенной, ела она без аппетита. На ней было короткое летнее платье, возможно, то же самое, в котором, после длительного отсутствия она возвратилась в комнату и прикорнула рядом со мной на ковре, где я догорал в полусне, гораздо более близком смерти, чем яви, под грузом чуть ли не материальной темноты, вглядывающийся в бездну, откуда на нас глядел глубокий зрачок невозможного описать Механизма.
И она опустилась на колени, а может, и легла рядом — сколько бы я дал за то, чтобы теперь знать — и что-то оживленно мне рассказывала, чего я, однако, не понимал, поскольку до меня не доходили никакие иные звуки, если не считать пульсации крови в собственных сосудах, которая и отмеряла время понимания. Однажды, словно дикий зверь, я вырвал у нее из рук консервную банку, хотя она сама мне ее и подавала; сейчас она сидела на краешке стола, как и тогда, когда, отрезанный от источника, я не подумал о столь важной вещи, не была ли моя беспомощность из определенного отсутствия духовного здоровья, и до меня никак не доходило, что она, в моменты моего отсутствия, за себя и за меня — там, на этажах — живет, чувствует, размышляет и действует. Многое пришлось ей перетерпеть, прежде чем я ее покинул.
— Нэт.
— Слушаю.
— Ты знаешь полковника Гонеда?
— Наверняка ненамного лучше, чем ты.
— Это он выдает талоны на питание?
— Да, он сам, в собственной официальной особе. Вот только у него крайне сложно что-либо получить. Как правило, его просто невозможно застать. Кроме того, у него здесь имеются личные враги. Недавно на него устроили покушение с бомбой. Я при этом присутствовал. Слышала грохот?
— Да. Он жив?
