АЙЗМАН Давид Яковлевич [1869–1922] — русско-еврейский беллетрист. Лит-ую деятельность начал в 1901, первый сборник рассказов вышел в 1904 (изд. «Русского богатства», СПБ.). Внимание А. привлекала прежде всего еврейская среда; его повести и рассказы: «Ледоход», «Кровавый разлив», «Враги» и др. — беллетристическая интерпретация так наз. «еврейского вопроса» (бесправное положение евреев в царской России, их взаимоотношения с окружающим населением и т. д.), выдержанная в обычном либерально-народническом духе. Оставаясь в общем верным старой реалистической манере письма, А. по ряду внешних признаков примыкает к группе писателей (самым ярким ее представителем является С. Юшкевич), к-рая разрабатывала условный «русско-еврейский» стиль, стремясь оттенить строй еврейской речи.
Было еще совсѣмъ темно, когда извозчикъ Лэйзеръ, присѣвъ на грудѣ лохмотьевъ, служившей ему постелью, зажегъ жестяную лампочку и сталъ одѣваться. Онъ одѣвался медленно, нехотя, кряхтя и кашляя, и то принимался чесать себѣ локтемъ бока, то терся спиной объ стѣну.
— Я знаю?.. Я знаю, что это будетъ? — мысленно говорилъ онъ себѣ. — Только Господь Всевышній можетъ знать. А человѣкъ что? Человѣкъ знать не можетъ.
Онъ всталъ и началъ молиться. И молясь, онъ думалъ не о смыслѣ произносимыхъ словъ, а все о томъ же: неизвѣстно, какъ окончится день, и нельзя знать, будутъ-ли дѣти сегодня сыты,
Окончивъ молитву, Лэйзеръ надѣлъ армякъ, подпоясался ремнемъ и, переступая черезъ спавшихъ на полу дѣтей, направился къ двери. Но здѣсь глазъ его скользнулъ по полкѣ, по лежавшей на ней краюхѣ хлѣба, — и онъ смалодушествовалъ.
— Сося, — тихо и какъ бы вопросительно проговорилъ онъ, оборачиваясь къ женѣ, высохшей, сутуловатой женщинѣ, только-что слѣзшей съ печки и безмолвно усѣвшейся на перевернутой кадкѣ.
— Ну!
Это «ну» отрезвило Лэйзера. — Въ самомъ дѣлѣ,- что это онъ затѣялъ! Дѣти же вѣдь…
Онъ крякнулъ и шагнулъ къ двери.
— Такъ что же это ты себѣ думаешь? — вызывающе крикнула Сося. — Попадешь ты когда-нибудь на работу?
Лэйзеръ остановился.
— Развѣ я могу знать?.. Можетъ быть Господь благословитъ…
— Ты ничего не можешь знать! Ничего! Другіе знаютъ же, другіе работаютъ же.
— А я что, не хочу работать? — Лэйзеръ грустно посмотрѣлъ на жену. — Что дѣлать! Бугъ сталъ, пшеницы не грузятъ, работы нѣтъ… Придетъ кто-нибудь за однимъ извозчикомъ, и сейчасъ выскакиваютъ двадцать…
— Выскакивай и ты.
— Я стараюсь. Я все дѣлаю…
— Ты ничего не дѣлаешь! Ты лайдакъ, ты спишь на повозкѣ, ты никогда не будешь имѣть работы.
Лэйзеръ вздохнулъ и вышелъ.
Въ сараѣ стоялъ Храпунчикъ, бѣловатая слѣпая кляча съ длинной мохнатой мордой, съ узловатыми ногами, съ нровалившимся, словно переломаннымъ, хребтомъ и съ. широкими, плоскими, какъ тарелки, копытами. Спотыкаясь и путаясь въ упряжи, Лэйзеръ впихнулъ лошадь въ оглобли, запрягъ и, взявъ возжи въ руки, выѣхалъ со двора.
Когда онъ былъ уже посреди улицы, во дворѣ раздались крики «татэ, татэ», и высокая женская фигура, закутанная въ большой платокъ, подбѣжавъ къ телѣгѣ, стала что-то совать ему въ руки.
— На, возьми! бери!
Лэйзеръ не бралъ и отвелъ руки назадъ.
— А дѣти? — нерѣшительно проговорилъ онъ.
Пара большихъ, глубоко ввалившихся глазъ гнѣвно сверкнула въ едва дрогнувшей тьмѣ.
— Ну такъ что яжъ, что дѣти! Тебѣ ѣсть не надо?
— Я попаду на работу, такъ и куплю.
— Не руби ты мнѣ мозгъ! «купитъ»!.. А если на работу не попадешь?.. Цѣлый день не ѣсть на холодѣ… Свалишься, что тогда будетъ!
Лэйзеръ закашлялъ, потомъ взялъ у дочери ломоть хлѣба и двѣ луковицы и погналъ свою клячу впередъ.
Ѣхать пришлось левадой, по топкой грязи; колеса уходили въ нее до половины спицъ, а иногда, попадая въ яму, погружались и до оси. Лэйзеръ шелъ съ телѣгой рядомъ, въ критическія минуты подталкивалъ ее плечомъ и тянулъ за колеса; лошадку онъ постоянно подбадривалъ, дергалъ возжами и уговаривалъ не лѣниться:- Не, не, веселѣече! Будемъ зѣвать, не будемъ жевать, Храпунчикъ, ты знаешь хорошо!..
Когда добрались до замощенной Херсонской улицы, Храпунчикъ пошелъ живѣе. Лэйзеръ влѣзъ теперь на повозку, сѣлъ на край и ноги свѣсилъ внизъ. Тьма стала понемногу таять, и уже были видны соломенныя крыши низеньныхъ домовъ, черныя канавы и безконечные, мѣстами повалившіеся заборы. Вѣтеръ билъ Лэйзера въ затылокъ, а крупа, кружившаяся въ воздухѣ, садилась къ нему на бороду, на лохматыя брови, таяла и разливалась по лицу. Лэйзеръ досталъ изъ повозки мѣшокъ, сдѣлалъ изъ него капюшонъ и надѣлъ. Но вѣтеръ сейчасъ же сорвалъ капюшонъ, и какъ Лэйзеръ ни бился, а укрѣпить его ему не удалось. Онъ положилъ мѣшокъ обратно въ телѣгу и, не пытаясь уже защищаться, покорно отдался злобной власти вѣтра и колючей крупы.
— Ента у меня добрая, — думалъ онъ, ежась и постукивая сапогами о телѣгу, — принесла хлѣба… Положимъ, мнѣ хлѣба не надо. Развѣ я могу его ѣсть, когда не хватаетъ дѣтямъ? Теперь это для меня не хлѣбъ, а раскаленное желѣзо… Но только что? Если разсудить по настоящему, то развѣ человѣку возможно жить, когда онъ не ѣстъ?.. На Іомъ-Кипуръ, напримѣръ, тоже не ѣшь, постишься, — такъ вѣдь это только одинъ день. Наканунѣ наѣшься хорошенечко, и потомъ сидишь себѣ въ теплой синагогѣ и молишься. А многіе, такъ они такіе себѣ деликатные, что не выдерживаютъ и этого: они нюхаютъ нашатырный спиртъ и выходятъ изъ синагоги на холодокъ, прогуляться, напримѣръ… А тутъ же, вотъ, вчера я легъ голоднымъ, и позавчера тоже не доѣлъ, и уже, можетъ быть, больше двухъ недѣль, какъ сытъ не былъ… И все семейство голодно… Развѣ это шутка, когда жена и столько дѣтей голодны? Пусть меня Богъ не накажетъ за эти слова, только я совсѣмъ не понимаю, зачѣмъ все это такъ дѣлается…
