Встал Матфей во гневе, чтобы уйти, но кинулся ему в ноги Арсений:
— Помоги, отче, вызволи! Не дай пропасть в неволе!
— Да как же я вызволю тебя, — задержался митрополит, — ежели упорствуешь ты? Как поручусь я за тебя перед князем?
— Каюсь, отче. Помутило мне рассудок…
— Молись. Простит тебя бог, так и князь пожалеет. А покуда возвращаюсь я к себе ни с чем. Мог бы и не ехать. Одному только радуюсь, что взглянуть довелось на Всеволодов чудный град. И думаю я так: не откуда боле — отсюда пойти новой Руси. Светлый разум у здешнего князя, дай бог ему долгих лет!
С тем и покинул распростертого на полу Арсения. Всеволоду Матфей честно сказал:
— Прав ты, княже, что не поверил одним словам. Так и передам я Чермному.
— Еще бы погостил, отче, — стал упрашивать его Всеволод.
— И не проси. Хватится меня Рюрик, заподозрит неладное, а я не по сговору у тебя.
— Вона как, — сказал князь. — Выходит, Рюрик об истинных твоих замыслах и не догадывается?
— Побоялся я открыться ему. Побоялся, что хуже будет. И ты пойми меня, княже, — не с простым прибыл я к тебе делом.
— Ну так передай Чермному: за спиною Рюрика на мир с ним я не пойду.
— Все передам, — пообещал митрополит.
Большой пир был перед его отъездом из города. А до того стояли торжественную службу в Богородичной церкви.
Последний раз пел Егорка во Владимире, последний раз оглядывал замутненным слезами взором украшенные коврами княжеские полати, сверкающие позолотой иконостасы, киворий и расписанный ликами святых просторный купол.
Далекий лежал перед ним путь, и все, что было с ним до сих пор, оставалось в потревоженной памяти.
Соломонида накануне испекла для Егорки последний свой пирог с грибами. Лука к пирогу почти не притронулся, пил мало, но глаза у него были соловые и печальные.
— Всему в жизни свой срок, Егорка, — говорил он, ероша молодому распевщику волосы на затылке. — И не мучай себя напрасно, что покидаешь нас. Не сегодня, так завтра все равно это должно было случиться. И не век я буду подле тебя. А Киев — та же Русь. Оглядись, науку мою не позабудь, собери вокруг себя голосистых отроков — с них вторая жизнь твоя начнется, как моя в тебе продолжается…
Утром двинулся митрополичий обоз из детинца через Золотые ворота на Москву.
Много народу высыпало на улицы провожать Матфея. Всеволод ехал рядом с митрополитом до Поклонной горы. Здесь прощался с ним, принимал благословение. Дальше провожала обоз одна только дружина.
Сидя на санях лицом к задку, Егорка жмурил глаза от яркого света, старался подольше не потерять из виду золотую маковку надвратной церкви Положения риз богоматери. Но кони тащили под уклон, дорога виляла из стороны в сторону, и скоро все вокруг заступили покрытые снегом кудрявые сосны.
Перед детинцем — столпотворение. Все смешалось в движении: съехались во Владимире Константин и Юрий с Ярославом, а с ними их дружины. Прибыли они по зову отца своего — великого князя Всеволода. Нечего Мстиславу на чужой пирог рот разевать, говорили в народе. Славная будет потеха — не усидеть торопецкому князю в Новгороде. Разве супротив такой-то силищи ему устоять?! Вона какие молодцы собрались: один другого приметнее. Все в доспехах и при оружии, кони кормлены отборным овсом, стяги полощутся на ветру, гудят барабаны и рожки, зычно покрикивают сотники…
Но приметливый глаз выхватывал из общего скопища и другое: владимирская, суздальская и ростовская дружины старались держаться порознь, пререкались друг с другом. Дружинники ревниво оглядывали соседский строй, вели себя гордо и независимо. Неприязнь, установившаяся между княжичами, передавалась даже простым воинам. Кое-где, подальше от детинца, дело доходило до кулачного боя.
Проезжая с епископом в возке через город, Всеволод цедил сквозь зубы:
— Вона до чего докатились. Будто чужестранцев свела судьба под одной крышей.
— Ничего, княже, — успокаивал его Иоанн. — Вот пойдут на Мстислава, так свои обиды забудутся. Что ни случись, а тебя сыны не посрамят.
— Уже посрамили, — оборвал его князь.
Иоанн не сразу нашелся что ответить — тревога Всеволода была обоснованна. Так и промолчал епископ, только глухо кашлянул и прильнул лицом к оконцу возка.
Всеволод тоже притих — казалось, задремал. Но епископ знал, что это обман: просто забылся князь, ушел в свою неотступную думу — и так все чаще и чаще случалось с ним в последние дни.
Когда-то казалось Иоанну, что знает он все помыслы князя, гордился этим и даже решался советовать Всеволоду: это-де во благо, а это во зло. Ныне же душа старого князя была темна и смятенна. И епископ, страшась недалекого будущего, самого себя уже вопрошал, и не раз: что вызревало во Всеволодовом сердце? Какое решение взрастало в темнице его мыслей?
Что разрывалось его сердце между сынами — об этом епископ знал. Не проходило и дня, чтобы не вспомнил Всеволод о Константине или Юрии. Однако же, будучи в других своих делах дальновиден и мудр, миря между собою кровно ненавидевших друг друга князей, не мог он помирить единоутробных братьев, плоть от плоти его, продолжателей мечты его и ратных дел.
