Не было у мужика охоты лясы точить. Разом замолкли в голове у Мистиши игривые молоточки. Спустился он наземь, мужик решительно взял коня за повод, куда-то повел. Паробок шел рядом, нудливо гнусавил:
— Боярин меня в Киев послал, почто препятствуешь?
— А кто твой боярин? — спросил мужик, не оборачиваясь.
— Стонег, знамо, — удивившись, что не знают его боярина, отвечал Мистиша.
Но на мужика это имя не произвело никакого впечатления.
Подошли к церкви.
— Жди здесь, — сказал мужик. — Да не вздумай убегнуть: все одно догоню.
О том, чтобы бежать, у Мистиши и в мыслях не было: уж больно опасен был мужик. Долго стоял он на солнцепеке, все гадал — что за обоз. На купеческий не похож, а иному отколь тут быть?
Истомился Мистиша, ожидаючи. Мужик вернулся злее прежнего. Повелел:
— Иди за мной.
Привел в избу. В избе на лавке сидел толстяк с белесыми глазами, посвистывая носом, пил из широкого жбана квас. Рядом с ним — баба, сухая и длинная, с постным лицом и капризно поджатыми губами.
Переступив порог избы, свирепый мужик сделался угодливым, спина согнулась, голос потек елейным ручейком:
— Вот ентот, боярин, паробок и есть…
— Иди покуда, — отослал боярин мужика и с любопытством оглядел Мистишу.
— Так Стонегов, говоришь? — спросил угрюмо. — Из Триполя в Киев поспешаешь?
— Все так, — отвечал Мистиша и поклонился боярину.
— А не сбег от воеводы?
— Куды ж мне!
— И коня воевода тебе дал?
— И коня.
— За каким же делом послал тебя Стонег в Киев?
— Увел у воеводы его любимого фаря Несмеян, — осмелев, бойко отвечал Мистиша.
— Несмеян, говоришь? — вытаращил глаза боярин. — Да в своем ли уме Стонег?! Ты, холоп, говори, да не заговаривайся. Знаю я Несмеяна, зачем ему чужой фарь?..
Обрадовался Мистиша — вот и кончик ниточки объявился. Совсем осмелел:
— Услал меня боярин за Несмеяном вослед: ищи, говорит, хоть в Киеве, хоть в Галиче, хоть в Олешье, а чтобы был у меня на конюшне фарь. Пили они вечор, вот и подарил воевода Несмеяну коня, не подумавши. Теперь убивается…
— Поделом Стонегу, коли до седин ума не нажил, — добродушно проворчал боярин и снова потянулся губами к жбану с квасом. — Да слыханное ли это дело, чтобы дареного коня назад возворачивать!
— А допрежь того, — сказал Мистиша, — подарил фаря боярину моему сам князь Роман.
— Как же, как же, — закивал головой толстяк, — все помню…
— Не томи ты паробка, Чурыня, — вдруг встряла в разговор сидевшая до того тихо тощая баба и обратилась к Мистише. — Видели мы Несмеяна и фаря Стонегова видели — недалече отселе повстречали на берегу Днепра дружинников…
— Боярин-батюшка! — вскричал Мистиша и со стуком пал на колени. — Вели отпустить меня, может, еще и нонче догоню Несмеяна!
— Ишь ты, прыткий какой, — засмеялся Чурыня. Ладно, догоняй уж. А то прибег ко мне дворский, говорит: никак, холоп утек на хозяйском коне…
Задом, задом выкатился из избы Мистиша — и к церкви. Давешний мужик, Чурынин дворский, прохаживался между возами.
— Что, не всыпал тебе боярин? — оскалил крепкие зубы.
Вскочил Мистиша на коня, не удостоив мужика и взглядом. Снова застучали в голове веселые молоточки. Вот уж и село за спиной, вот уж и Днепр заблестел под высокой кручей.
Лихо шел иноходец, взметывал за собою клубы черной пыли. До боли в глазах вглядывался паробок в прихотливо извивающуюся перед ним дорогу. Но была она пустынна до самого окоема. Скоро выбился из сил добрый конь, и Мистиша перевел его на трусцу. Нет, не догнать ему Несмеяна, а в Киеве искать — все равно что иголку в стоге сена.
Приуныл паробок, ехал по берегу, понурившись. Солнце перевалило за полдень, пекло немилосердно. Приспело обеденное время, да и коню пора уж было отдохнуть. Сыскав удобную тропку, Мистиша съехал к воде, дал иноходцу вволю напиться, пустил на траву. Сам достал из-за пазухи подаренное Кирьяком сало, сукрой хлеба и только принялся за трапезу, как сверху посыпались на него камешки и песок. Вздрогнул паробок — и замер от страха: из травы, на краю откоса, выглядывало чье-то лицо, похожее на скомороший скурат, — с узкими глазками и длинным сморщенным носом. Оно улыбалось сочным красным ртом и корчило гримасы.
Мистиша обмер, икнул и мысленно перекрестился.
— Что, страшно? — Сдерживая булькающий в горле смех, из травы поднялся человек с уродливо торчащим за спиной острым горбом. У горбуна были длинные тяжелые руки и еще более длинные, вывернутые стопами вовнутрь ноги, голова без шеи крепко сидела на слегка приподнятых плечах. Лоб и щеки незнакомца пересекали глубокие борозды морщин.
Горбун подобрал полы старенького кожуха и съехал с откоса к опасливо посторонившемуся Мистише.
— Т-ты что это? — заикаясь, выставил перед собою руки паробок.
— Испужался, — кивнул горбун. — Меня все пужаются. А я человек добрый. Тебя как кличут-то?
— Мистишей, — на всякий случай отодвинулся от него паробок.
— А меня Кривом. Ты откуда?
— Из Триполя, — глядя в кроткие глаза горбуна, увереннее отвечал Мистиша.
— Это твой конь?
— А чей же?!
— Хороший конь, — кивнул Крив. — А ты меня с собой возьмешь?
— Куда ж я тебя возьму-то?
— В Киев.
— А может, я в Триполь возвращаюсь?
