Спустя пару часов в тишине, ворочаясь у стенки, не выдержал: придвинулся ближе и сделал единственное, что мог: обнял настолько крепко, насколько позволяли натренированные клавиатурами и мышками руки. И впервые она не рассмеялась, шутливо колотя его подушкой, а прижалась настолько близко, насколько позволяли законы физики.
– Меня зовут Шон, – прошептал он в копну русых волос. – Шон Бертон.
Элизабет ничего не ответила, лишь прижалась еще сильнее. И когда он с облегчением подумал, что она, наконец, смогла уснуть, шеи коснулись мягкие губы. Вздрогнув, немного отстранился и тут же наткнулся на внимательные зеленые глаза. Не произнеся ни слова, она сократила расстояние и вновь поцеловала. И еще: в щеку, острую ключицу. И снова. И снова. В голове у него – пустота, прямо как та, что живет в ее холодных глазах, и пожарный колокол, что призывает тут же бежать как можно дальше. Но на его лице – быстрые горячие поцелуи, под футболкой – нежные руки, под ребрами – пламя.
И нет на нем уже лица – одни глаза: чтобы смотреть, не отрываясь, потому что в темноте Элизабет прекрасна; да губы – потому на вкус Элизабет еще более прекрасна. И футболки на нем уже нет: обнаженной струной вытягивается под требовательными пальцами, прощается с миром и забывает свое имя: не нужно ему ни настоящее, ни выдуманное. А нужно резко сбросить ее с себя, уложить на лопатки и взять так, как мечтал долгие месяцы, с того самого дня, когда наглая журналистка безбожно смеялась, отказываясь признавать в тощем недоразумении кибер-гения. С той самой ночи, когда впервые не смог уснуть, разглядывая ее фотографии сразу на четырех мониторах. С того самого вечера, как она впервые переступила порог спрятанного от всего мира бункера, гремя бутылками и шурша пакетами с китайской лапшой, которую ненавидел всей душой. До ее появления.
И они забылись. Сначала друг другом, а потом неровным беспокойным сном: он вздрагивал каждые полчаса, проверяя, рядом ли Эл, дышит ли Эл, пытаясь понять – это ли Эл; а она то и дело открывала пустые глаза, раз за разом проигрывая в памяти последние сутки.
– Твою мать, – прошептала она, изучая мягкую улыбку на безмятежном лице Эдварда-с-кладбища. Мужчина смотрел спокойно, будто совершенно точно знал, кого встретит в душном аквариуме Уиллиса. Будто знал, кто именно влетит в кабинет, принеся с собой мороз, и ошалело застынет, пуская в ход позорные ругательства.
Слишком расслабилась. Совершенно точно потерялась в мире мягких одеял, итальянской пасты, тихих вечеров в компании книг и неизменно теплых рук. И теперь расплачивается за несвойственную невнимательность и беспечность.
Она слишком размякла.
– Добрый день, мисс Стоун, – и сейчас, когда к ней тянется другая рука, больше всего хочет отскочить назад, резко развернуться и пулей выскочить наружу, окончательно подтверждая статус безумной хамки.
Да соберись ты уже, право – смешно.
– Добрый, мистер Тёрнал. – Заметив недоуменный взгляд Джона, кое-как прочистила горло и выдала сухое приветствие.
Под тем же взглядом нашла немного сил на благодарности за помощь в исследовании. Под тем же взглядом рваными движениями сокращает расстояние и жмет холодную руку, быстро, воровато. Неохотно. Ни обаятельной улыбки, благодаря которой газета собрала неплохую коллекцию всегда готовых дать консультацию экспертов, ни деловитого объяснения, неизменно показывающего профессионализм и серьезный настрой. Ни черта она не может. Ни выдавить, ни изобразить. Потому ладонь все еще дрожит, опаленная могильным холодом, а поджилки трясутся, потому что и глубоко внутри, и прямо здесь, на поверхности, понимает – эта встреча может быть какой угодно, только не случайной. Потому случайностей не существует.
А Эдвард Тернал все так же спокойно попрощался с Уиллисом и, явно наслаждаясь замешательством, выводит ее наружу, на ходу терпеливо объясняя что-то про отличный кофе и восхитительно нежную выпечку. И она плетется за ним, грея руки в карманах, торопливо соображая, какого черта происходит.
И на чужие смерти ей уже плевать. Потому сейчас, при свете дня, в толпе хмурых торопливых нью-йоркцев, под пристальным взором большого брата, расставившего камеры на каждом углу, ей отчего-то неуютно. Так неуютно было только на темной Грин-стрит в компании урода-Ройса. Но каким бы придурком ни был бывший фотограф, он был своим – понятным, простым, знакомым. Обычным. А тот, что сейчас уверенно шагал впереди, маяча серым пятном в паре шагов, приветливо улыбался, аккуратно пропускал перед собой и вежливо открывал двери, был каким угодно, только не обычным.
– Присаживайтесь, Элизабет, заказывайте, – бросив пальто на свободное кресло за столиком в маленьком уютном кафе, он вежливо указал на место напротив. И она выдохнула – померещилось, привиделось. Обычный. Нормальный. – Разговор как раз на чашку хорошего кофе.
