механический голос не докладывает, когда вами снова займутся. Лишь щелчки в аппарате, при заокеанских
разговорах звучащие особенно отчетливо, напоминают о том, что доходы почты, отеля или телефонной
станции продолжают расти и в эти решительно ничем не заполненные минуты.
Почему собеседник покинул вас в одиночестве, остается, как правило, в тайне. Даже если у него важный
деловой разговор, вас это все равно не касается. Тишина в трубке или музыка призваны оказывать
успокаивающее воздействие. Некрасиво только то, что собеседник оборвал общение с вами посреди
разговора. Многие факты внешнего мира могут резко оборвать интимность диалога: грохочущий трамвай, шум на лестнице, входящая секретарша, официант со счетом за обед — все как бы нарочно пущено в ход, чтобы не дать вам высказаться.
Слышу голоса защитников рациональности и деловитости. Они смотрят на все с другой, полезной стороны, и превозносят технику. Скажем им: каждый вправе выбрать, нравится это ему или нет. Что касается меня, следует признаться — как только я слышу «Ждите...», я тут же опускаю трубку. Тогда я обретаю
собственный покой — не тот, который навязан мне кем-то другим.
85
Одиночество в ожидании звонка. Тоска по человеческому голосу. Вспоминаю монодраму Кокто. Кажется, больше никому не удалось так искусно воссоздать связь между отчаянием и телефонным аппаратом. Узнать
на собственном опыте, что такое быть отрезанным от мира, можно по совсем простым причинам —
неполадки на станции, кто-то споткнулся о шнур. И вот аппарат онемел. Такое со мною тоже случалось — в
Нью-Йорке ли, Париже, Цюрихе или Москве. Трясти, пытаться аккуратно соединить концы шнура, взывать
к службе ремонта — тщетно. Зависимость от привычного, пристрастие к коммуникации становились тогда
особенно очевидны. Найти работающий автомат в Америке не составляет труда. Но горе тому, кто отдан на
милость французским или русским уличным телефонам, не будучи счастливым обладателем телефонной
карточки или жетона.
Гульд, Рубинштейн и Набоков предпочитали оставаться недосягаемыми для звонков. Кто знает, может быть, я и приду когда-нибудь к тому же мнению. Пока еще отзываюсь.
С чем невозможно смириться, так это с тройными тарифами на телефонные разговоры в отелях, обременяющих жизнь всех «летучих голландцев», гастролирующих музыкантов и деловых людей.
Владельцам отелей прекрасно известно, как заработать на чувствах вечных путешественников; они
пользуются этим, в буквальном смысле, не зная границ. И все же телефонные счета — всего лишь
прозаическая мелочь по сравнению с агонией чувств, охватывающей того, кто после долгого
86
ожидания слышит все еще любимый голос, хладнокровно требующий не звонить больше никогда...
Был обеденный перерыв. Мы выступали в фабричном помещении. Рабочие с бутербродами собрались
вокруг импровизированных подмостков. Так называемый культчас заменял политчас. Наша бригада — одна
из тысяч — выполняла просветительскую миссию и, к тому же, обеспечивала себе месячное пропитание.
Кроме меня в нее входили певец, певица, танцевальная пара и традиционный пианист, аккомпанировавший
всем. От него зависели все, в особенности танцоры, они исполняли, как было принято в таких программах, вальс Шопена, который по неизвестной причине всегда называли «Седьмым». Чтец иногда выступал с па-триотическим стихотворением и одновременно выполнял роль ведущего — это приносило ему двойной
доход. Сам я, невзирая на титул «Лауреат международного конкурса», был еще студентом и представлял
скорее исключение среди профессионалов филармонии. Зато исполняемые мною вещи,— «Кампанелла»
Паганини и «Мелодия» Чайковского, — в точности соответствовали обычным программам таких бригад. Я
все еще был «невыездным» и использовал всякую возможность для выступлений.
В тот день благородная мелодия Чайковского оказалась буквально смята: звонивший вблизи с подмостками
телефон, к которому никто не подходил, регулярно вмешивался в наше выступление.
87
Тем не менее, мы с пианистом Юрием Смирновым доиграли пьесу до конца. Советская система воспи-тывала в своих гражданах стойкость и чувство долга, музыканты должны были обладать добродетелями
солдат, способностью бороться до конца. Мы были, так сказать, на посту. В данном случае — на
музыкальном. Служил ли час культуры запланированному просвещению рабочего класса, не берусь судить.
Телефон же продолжал звонить.
Двенадцатью годами позже, в 1988-м, я с коллегами играл поздние квартеты Шостаковича в маленькой
церкви в Бостоне. Наше выступление проходило в рамках первого американо-советского фестиваля. К тому
времени мне уже восемь лет как было не дано выступать в Советском Союзе. Но я всегда стремился
перебросить мост к оставленной мною Москве. Организованный, главным образом, американскими
