Джорджем Сэллом в 1961-м в Ленинграде) и грамзаписями. Но то, что я здесь услышал, нисколько не
соответствовало ожиданиям. В антракте ко мне обратился господин Нишиока, наш менеджер. Маэстро
Шолти был бы рад знакомству со мной. С какой, собственно, стати? — спросил я себя, ибо сам не ощущал
ни малейшей потребности в этой встрече. Кроме того, моим давним правилом было — избегать пустых
проявлений вежливости. Но в конце концов «Нишиока-сан», как мы его звали на японский манер, уговорил
меня. Противиться гостеприимному хозяину было трудно. Я пообещал придти за кулисы, как только
окончится концерт.
После антракта прозвучали два сочинения Рихарда Штрауса: «Дон Жуан» и «Тиль Уленшпигель». Оркестр
блистал виртуозностью. Да и духовики показали, на что они способны. Манера Шолти дирижировать, прыгая как чертик на пружинке, была мне, тем не менее, чуждой. «Success» стало словом дня, завершившегося знаменитым Ракоши-маршем Листа, обеспечившим полный успех. Товар был доставлен в
наилучшей упаковке и за высокую плату. Ликование публики цене соответствовало.
В задумчивости я отправился за сцену, где в ожидании маэстро уже собралась целая толпа. Госпо-24
дин Нишиока удовлетворенно посмотрел на меня. Дескать: ну что, понравилось? Благодаря второму
отделению, можно было, не покривив душой, сказать: «Да, блистательно!»
Прошло минут двадцать. Дверь, наконец, открылась. В этот момент стоящий позади менеджер подтолкнул
меня в комнату Шолти, проделав сей маневр деликатно, однако весьма настойчиво. Японцев не превзойти
как в одном, так и в другом.
Свершилось — я стоял перед маэстро. Преодолев маленькую неловкую паузу, произнеся: «Большое
спасибо, это было великолепно, — я скромно добавил: — Кстати, меня зовут Гидон Кремер». И завершил
обычным «Thank you, wonderful»*. Шолти кивнул. Вид у него был отсутствующий.
Казалось бы, теперь самое время сэру Джорджу сказать, зачем он, собственно, хотел меня видеть или, в
крайнем случае, завершить этот эпизод ни к чему не обязывающей формулой вежливости. Ничего
подобного. Десять-пятнадцать секунд — целая вечность — прошли в ожидании, правда, я еще умудрился
пожать руку некоей даме (его супруге?). Но и это не прервало молчание. Смущению не было предела.
Наконец, маэстро нашел выход из положения. Да еще какой! Он внезапно обратился ко мне: «Теперь идите-ка отсюда. А то мы здесь никогда не закончим».
Выйдя из комнаты — так сказать, будучи выставлен вон — я подумал, что возможно и заслужил бы
подобное обращение, если бы был подростком, вы-
* Спасибо, замечательно (англ.)
25
клянчивающим автографы. Эта — с сегодняшней точки зрения «сомнительная» — деятельность, когда-то
действительно доставляла удовольствие и мне. Коллекция росла...
Шолти преподал мне впечатляющий урок на тему взаимоотношений «большого художника» и его публики.
В последующие годы мне иногда приходилось наблюдать ту же картину, только с «другой стороны»: заискивающая улыбка, дрожание потных рук, истерические восклицания, бесконечные раскланивания... Но
тогда было нелегко пережить унижение от «оплеухи». Только позднее она превратилась в забавную
историю.
Случайность? Недоразумение? Музицирование как акт воли, как демонстрация власти? Так тоже можно
стать светилом. И уже поднявшись на сей уровень, можно определять правила общения с миром, захлопывая двери перед кем угодно. Обиженный во мне юношеский дух этого принять не хотел.
Семнадцать лет спустя.
Нас свела в студии звукозаписи «Бессмертная возлюбленная» - голливудская «клюква» на тему Бетховена.
Но мне, поглощенному работой над фрагментом бетховенского скрипичного концерта, было не до того, чтобы выяснять с маэстро незабытую мною историю. Он в лучшем случае вспомнил бы, как в Токио
исполнялся Ракоши-марш Листа. Ибо тогда он и руководимый им американский оркестр испытали на себе
взрыв японского восторга. Мое недовольство никак не могло приглушить победоносное звучание
венгерского марша, которому
26
подарил свое имя князь Ференц II Ракоши. С исторической точки зрения триумф остался за маэстро.
Встречи коллег в закулисье не обязательно так драматичны. Рукопожатия могут происходить в атмосфере
меланхолии или иронии. Сама их мимолетность остается многослойной. Одно слово, одно предложение, каким бы случайным, будничным, искренним, самодовольным, лестным или серьезным оно ни было, может
выразить и все, и ничего.
2. Самокритика
Курт Зандерлинг — художник с консервативно-академической репутацией, но в моих воспоминаниях (мы
дважды выступали вместе в Восточном Берлине, а позднее в Париже) он безоговорочно принадлежит к
числу музыкантов цельных и многосторонних. Ему свойственно уважение к композиторам и собратьям, которое в последнее время встречается редко.
