В финале и я чувствую себя не вполне уверенно и прошу Менухина вечером в определенном месте дать мне
знак к вступлению, что он со своей обычной учтивостью, естественно, обещает.
209
Вечером: телевидение, радио, полный зал, всеобщее напряжение. Все - оркестр, Лючия Попп, Алексис
Вайсенберг и сам маэстро максимально собраны. Мы уже почти в финале. Менухин в условленном месте
дает мне знак к вступлению, но... раньше на целый такт! Я поражен, — выжидаю. Все хорошо, что хорошо
кончается. Бурные аплодисменты.
Дорожные указатели заслуживают уважения, но не всегда им надо следовать. Вторая половина истины
гласит: На Бога надейся, а сам не плошай. Прежде всего: считай сам.
Maestrissimo
В декабре 1979 года в Берлине шла запись концерта Чайковского, — она до сих пор осталась единственной
моей записью этого произведения. С дирижером Лорином Маазелем мы уже годом раньше встречались, совместно исполняя Второй скрипичный концерт Прокофьева. В сущности, то был хороший опыт. Лорин, элегантный, точный, все больше воодушевлялся во время исполнения и таким образом поддерживал
внутреннюю драматургию сочинения. Так и теперь, все шло довольно гладко. Разве «гладко» — это
хорошо? Разве это не признак поверхностности? Когда концерты или записи бывают гладкими? Может
быть, когда музыкант остается холодным и его исполнение кажется отполированным. Это мне абсолютно
чуждо, — как в музыке, так и в жизни. Пожалуй, я лучше скажу так: мы продвигались дружно и без помех.
Шел третий и последний день нашей совместной работы. Оставалось закончить вторую
211
часть концерта и записать «Меланхолическую серенаду». «Серенаду» я играл часто и охотно — она остается
шедевром малой романтической формы. Но с Маазелем исполнять ее раньше не приходилось; я попросил
Лорина прийти на полчаса раньше и прослушать меня до записи. Он, хоть и без большой радости, согласился.
В половине десятого я был в Филармонии. Лорин слегка опоздал. По лицу было видно, что он не выспался.
Он вел себя учтиво и в то же время как бы отсутствовал. «Прошу вас — начинайте!». Я сыграл ему пьесу и
попытался высказать свои просьбы. «No problem». Маэстро не видел никаких трудностей. Зачем
беспокоиться? Все и так ясно.
Ну, что же, ясно так ясно. Я получил ответ на два-три вопроса, мы обсудили несколько фразировок. Вскоре
все отправились на сцену. Начали со второй части концерта. Духовые интонировали очень приблизительно
— а ведь они были музыкантами Берлинской филармонии и уже накануне играли это произведение на
публике. За первые полчаса мы еле продвинулись в записи. Время шло, появилась некоторая нервозность.
Хоть вторую часть и нельзя назвать особенно сложной, в то утро что-то не клеилось: в простейших фразах
музыканты спотыкались. В качестве оправдания можно сказать, что нельзя начинать утро канцонеттами. Но
кого это интересует? Уж наверняка не фирму грамзаписи, которая в первую очередь заботится о расходах: найме репетиционного помещения и дорогостоящей аппаратуры. Наконец мы окончили.
Было полдвенадцатого. Лорин исчез в операторской. Запись должна была продлиться до часу. Сле-
272
дует учесть, что «Серенада» еще ни разу не прозвучала, во время вечерних выступлений мы играли только
Концерт. Я на сцене продолжал разыгрываться, готовясь к записи. Лорин вернулся к пульту после перерыва
с опозданием. По его виду можно было точно сказать, что это его не радовало, что ему все надоело. В конце
концов, в предстоящем аккомпанементе ему делать было почти нечего. Для сверхдарований, к которым
Маазель, как и Геннадий Рождественский, несомненно принадлежит, особенно привлекательна
необходимость преодолевать препятствия, кажущиеся непреодолимыми. Здесь же для дирижера, на первый
взгляд, никаких трудностей не предвиделось. Мои намерения были явно противоположны. Я знал, какие
трудности нередко представляет самое простое сочинение, и в этой пьесе видел не столько необходимый
заполнитель для пластинки, сколько шедевр романтизма. Скрытая страстность и лиризм серенады могли —
в случае удачного исполнения — вызвать к жизни целый космос переживаний. Нечто вроде миниатюрной
истории любви, способной вызвать в душе удивительный отклик.
Но вернемся к реальности: я опять не совпадаю с английским рожком. Еще раз. Опять мимо. Снова
повторяем. Застряли. Мое перенапряжение дает о себе знать. Из осторожности, и не зная, как найти
поддержку, пытаюсь следовать за Лорином. От этого страдает фразировка. Мы снова останавливаемся. На
этот раз прервал он:
«В конце концов, это не логично и не музыкально, вы здесь обязаны мне следовать». «Но я же как раз и
пытаюсь», — объясняю почти в отчаянии. «Тогда от-
213
кройте глаза». Воцаряется всеобщее молчание. Вокруг добрая сотня музыкантов в ожидании — что сейчас
произойдет? Никто не решается сказать ни слова. Нам удается довести запись до конца.
