и я при случае отваживался ступить на эту опасную почву: исполняя концерт d-moll Паганини, я импровизи-ровал каденции, иногда вставляя в него пассажи современной музыки, — однажды это было реакцией на
писк сотовых телефонов, постоянно раздававшийся в зале. Я рискнул вставить в скрипичный концерт
Моцарта каденции Роберта Левина, а в концерт Брамса «ввести» прелюдию Макса Регера, каденции Энеску
и Бузони. В поисках наиболее убедительного решения пришлось сделать и две собственные редакции
бетховенских каденций.
260
Оригинальная партитура фортепианной версии скрипичного концерта стала их основой. Одна вобрала в
себя оркестр и предусмотренные Бетховеном литавры, другая звучащий как бы издалека рояль. Даже если
не все удавалось и казалось убедительным — всякий раз в зале как бы открывалось окно. Так что я
испытываю особенное восхищение перед исполнителями, которые обладают мужеством самостоятельно
творить. Нужно только не противиться Музе, когда она стремится соблазнить нас.
Посланник
«Профессор», «посол», «Ваше превосходительство», «маэстро»: как ни обращались к Хенрику Шерингу, -
он принадлежал к «знати» в среде инструменталистов. Безукоризненное мастерство артиста могло быть
предметом желания для любого скрипача. Вспоминаю его исполнение сонат Баха — сначала только на
пластинке; оно всегда восхищало моего отца — наряду с игрой Пабло Казальса, и производило особенное
впечатление своей уравновешенностью, чистотой интонации, ясностью; исполнение Шеринга было
безошибочным. В годы учебы оно служило для меня масштабом объективной и безукоризненной
интерпретации.
Услышанное позже в Восточном Берлине исполнение Шерингом концертов Баха, Брамса и Бетховена
отличалось знакомой уже законченностью, но мало соотносилось с удивившими меня странностями
поведения маэстро; например, он мог потратить полчаса перед началом репетиции, чтобы уста-262
новить свет. Шеринг мелом обводил место, на котором собирался вечером стоять (рассказывали, что
поступал он так не только в Берлине). Невольно хотелось спросить: зачем ему эти отвлекающие маневры?
Ведь к звучанию свет имеет мало отношения. Во мне исподволь зарождалось подозрение, что он таким
способом хочет обратить на себя внимание.
Для меня оставалось тайной: для чего Шерингу, достигавшему в звучании такого совершенства, все это
было надо?
В тот раз в Берлине мы познакомились в Komische Oper на его репетиции. Представляясь, я сослался на
Ойстраха. Шеринг молниеносно отреагировал: он уже слышал обо мне, он просит ему сыграть. Я вовсе не
собирался это делать, — у меня у самого вечером был концерт. Тем не менее, в присутствии всего оркестра
Шеринг стал настаивать на том, чтобы я поводил смычком по пустым струнам, он, дескать, и по этому
сможет меня оценить. Ситуация создалась неловкая; чем больше я в течение нескольких лет вспоминал об
этом эпизоде, тем мне становилось яснее: подвергая меня испытанию, Шеринг стремился доказать свой
авторитет и укрепить свою репутацию «ясновидца».
Много лет спустя я ехал в автобусе, везшем нас всех после очередного концерта на корабль «Мермоз», место плавучего музыкального фестиваля. В ушах еще звучало, как Шеринг в своей обычной манере
объявлял на восьми или более языках выступление «на бис». Его свободное от акцента произношение могло
считаться прямо-таки образцовым. Мастер, разумеется, гордился этой способностью, 263
дававшей ему, помимо прочего, возможность беседовать почти с каждым из его студентов на его родном
языке. Тот же талант открывал путь в высшее общество. Музыканту, считавшему себя дипломатом, иностранные языки служили своего рода оружием. Церемония объявления в тот вечер, во всяком случае, даже затмила Вивальди. Впереди в автобусе сидел один из музыкантов квартета «Amadeus», Петер Шидлоф.
Только что услышанное исполнение «Времен года» оставило у всех, знавших Шеринга, весьма странное
впечатление. Казалось, он выбился из-под контроля во всем, что относится к темпу и фразировке. Несмотря
на то, что, на мой взгляд, во «Временах года» важны живость и непосредственность, тут и мне, и членам
Английского камерного оркестра сложно было согласиться с произволом, навязанным солистом. Тем не
менее, — из уважения или осторожности, — я постарался подавить недоумение и сказал Петеру: «But there are no problems in his violin-playing». На что услышал лаконичное, но очень меткое: «That's the trouble».*
Невольно рождается вопрос: не стоят ли исполнители, которым неведомы технические и стилистические
затруднения и которые обладают безукоризненной памятью, перед другими испытаниями? Чем они
наполняют свою игру? К чему стремятся?
Исполнение часто производит впечатление только демонстрации умения или знания. Это уже отчуждает от
