Утром в 8 часов я сменился, позавтракал в кают-компании и лег на койку с книгой в руке (всю жизнь перед сном нужна была книга). Уже глаза стали слипаться, как раздался стук в дверь. Вошла лаборантка Майя, хрупкая, лет под тридцать женщина. Для меня, двадцатидвухлетнего, она была старухой. «Ой, извините, можно я попечатаю на машинке акты анализов?» — спросила она. «Какие вопросы, садитесь, печатайте, что вам нужно, и чувствуйте себя, как в своей каюте». Она мило улыбнулась, взглянув на меня, лежащего в одних трусах, но за полузатянутыми занавесками койки. Не стук клавишей машинки, а что-то другое отогнало начисто сон. Женщина в каюте, и мы одни. Инстинктивно в голову вошли шальные мысли и кое-что воспрянуло. Желание в таком возрасте не заставляет себя ждать. Минут через десять печатание закончилось, я выглянул за штору — Майя собирала листки. «Что нового на вашей палубе?» — спросил я у нее. Она встала с кресла и подошла поближе ко мне. «Что там может быть нового, комиссар сейчас хороший, не лазает по вечерам с проверкой женских кают». — «Присядьте сюда, не бойтесь», — сказал я, чуточку отодвигаясь к переборке, давая место сесть ей, благо койка была низкой. Майя села, оставив листки бумаги на столе. А дальше сработал природный инстинкт: я чуть приподнялся, обнял, сжал, схватил Майю, и она уже лежала на койке. Было небольшое сопротивление, обычное для женщины в такой ситуации, но мне так хотелось, моя гиперсексуальность рвалась наружу с такой мощью, что выпустить «жертву» было выше моих сил. Некогда было раздевать ее, не было времени — дверь была не заперта, и кто-нибудь мог войти. Я просто оттянул чуть в сторону низ маленьких черных трусиков. Через секунду она уже обнимала меня, забыв, что надо бы еще немножко попротестовать. Все закончилось быстро. Моя природная потребность была удовлетворена, а о партнерше я вовсе не думал, будто это была резиновая кукла. Отвалился в сторону и почти тут же захрапел, нет, нет, не захрапел, я никогда не храпел, и многие женщины были благодарны за это, помучившись годами с храпящими мужьями. Что делала и о чем думала Майя — мне было все равно, я уже забыл о ней, я уже почти спал. Сквозь дрему услышал, что она с кем-то разговаривает. Я чуть отодвинул коечную штору. У открытого иллюминатора стоял наш электромеханик Саша Москаленко. Они говорили о мужчинах и женщинах. «Ах, — слышу голос Майи, — некоторые мужчины, как животное: получили свое и уснули, им бы поласкать женщину, но они не знают, как это важно для нас». Я слушал, притаившись за задернутыми шторами, и мне стало так стыдно, так стыдно, что я на всю жизнь запомнил слова этой женщины. Это был хороший урок для меня. Все, конечно, приходит с опытом, и не сразу, но Майя помогла мне понять многое, и в будущем — не таком уж скором — я старался не быть эгоистом (не всегда, правда). Всю жизнь я был хорошим учеником в любой учебе — в школе, в мореходке, в институте, и, в конце концов, — на ложе любви. И когда партнерша говорила: «Ах, ты такой чудесный любовник», — это было как похвальная грамота. Я помню, как в наш Дом отдыха в Иодкранте («Океанрыбфлот»), где несколько друзей-капитанов отдыхали летом, приехала группа харьковчан-кагэбистов, и среди них несколько женщин. Одна из них, миловидная, лет тридцати (капитан КГБ), ходила немножко грустная. Валерий Ширпитис, клайпедский кагэбист, курирующий флот, и мой приятель, подошел ко мне: «Петя, вы…би ее, она так хочет тебя, а уже скоро уезжать. Это будет не по советскому регламенту — вернуться домой с курорта, ни с кем не переспав». Следующей ночью она благодарно обнимала меня: «Спасибо, спасибо, спасибо. Я буду помнить тебя всегда».
Доводя свою женщину ласками до мультиоргазма, когда она, уставшая, засыпала у меня на плече, я мысленно говорил: «Спасибо, Майя, за урок и прости за тот случай».
Майя все-таки похвасталась Тамаре Кругликовой, бухгалтеру плавбазы — они жили в одной каюте, — что имела меня (или я имел ее). Наверно, ей все-таки понравился мой натиск, почти насилие. Тамара Кузьминична, женщина, прошедшая огонь — войну с Японией — и медные трубы (на китобойной флотилии «Алеут»), женщина, любящая жизнь и крепких мужчин — последнее только вызывало уважение к ней, как к царице Тамаре, — на следующий день сказала мне: «Как ты мог, ведь она такая неопрятная баба». — «Разве об этом думаешь, когда сильно хочется, Тамара Кузьминична?» — «И то правда. Вы, мужики, — такая кобелятина».
