Алисдер не прислушивался к голосу разума, который советовал ему посмотреть на происходящее спокойно и хладнокровно, понять, что говорят глаза Джудит, ее молчание. Он был слишком возбужден, слишком зол. Он знал, что не следовало сжимать ей руки так сильно, притягивать ее так близко к себе. Он чувствовал, как она дрожит, и это только больше бесило его. На него нашло временное умопомрачение.
Впоследствии он не раз упрекал себя – несмотря на все веские причины, он обязан был сдержаться и не делать того, что сделал.
– Пора тебе стать моей настоящей женой, – сказал он, и лицо его перекосилось от гнева, от ревности и от возмущения, как он считал, ее предательством. Одним рывком он сорвал с нее платье, сорвал почти всю одежду.
Джудит стояла, вцепившись руками в стойку полога над кроватью, лицом к стене, обнаженная и охваченная страхом, какого еще не испытывала никогда в жизни.
Алисдер непонимающе смотрел на нее, и его гнев постепенно сменялся растерянностью, суровость – ужасом.
Ему хотелось плакать.
Похоже, в жизни Джудит много тайн.
Ее спина и ягодицы были испещрены глубокими красными рубцами, от ярко-алых, около дюйма шириной, переходящих в лиловатые, до нежно-розовых, которые огибали бока почти до самого живота, словно ее поскребли железной губкой или отхлестали плеткой с металлическим концом. И не один, а много раз.
Джудит спокойно отошла от кровати и стянула с себя оставшуюся одежду. Она вела себя так, будто Маклеода вообще не было в комнате: подняла вещи, которые он сорвал с нее и, не произнеся ни слова, аккуратно сложила стопкой на небольшую тумбу рядом с кроватью. Так же молча она обогнула кровать, не замечая своей наготы, и подошла к длинному ряду окон, выходящих на море. Она стояла там и смотрела на склонившееся к закату солнце. Его оранжевый круг медленно опускался и наконец исчез в темно-синих морских просторах.
Джудит ни о чем не думала. Она никогда не думала в такие мгновения. Отключила все чувства и мысли и спряталась туда, где не было ни боли, ни терзаний, ни унижения. Ни стыда. Она не станет молить. Она давно поняла, что мольбы только ухудшают положение, продлевают пытку.
Джудит услышала тихие шаги у себя за спиной и, несмотря на свою решимость, едва заметно вздрогнула.
Алисдер ничего не сказал, только провел ладонью по ее изуродованной спине. Ладонь его спустилась от шеи до ягодиц, нежно поглаживая их, словно пытаясь облегчить боль воспоминаний.
Должно быть, жизнь ее была настоящим кошмаром.
– Кто это сделал? – спросил Маклеод, не замечая, что голос выдает его чувства. – Отец?
Она покачала головой.
Значит, муж.
– За что?
Как ответить ему? Сколько раз она представляла себе это мгновение, это признание! И каждый раз все заканчивалось этим вопросом. Она так и не придумала, как на него ответить, и сейчас могла предложить только ложь.
– Муж имеет право наказывать жену, Маклеод, – отозвалась она тихим ровным голосом. – Вот и весь закон Англии.
– Но что же должна совершить жена в Англии, чтобы подвергнуться такому наказанию? – Ему было трудно дотронуться до нее, а она молча стояла и мужественно ждала, что еще мгновение, и ей опять причинят боль. Его переполнял гнев на чудовище, которое принесло столько боли ее душе и телу. Увиденное объясняло ее ненависть и ее страх…
– За то, что я женщина, Маклеод. Вот и все, до смешного просто.
Теперь он понял отношение Джудит к браку. Она сопротивлялась их союзу и ему из отчаяния. Что знала она о супружестве, кроме страдания и боли? Она не испытала радости от близости с любимым человеком, удовлетворения, утешения, которые приносит союз любящих сердец. Возможно, он не любил Анну так, как она того заслуживала, но брак с ней принес ему покой и в какой-то мере счастье.
В это мгновение, когда Алисдер молча стоял рядом с Джудит, положив руку ей на спину, словно пытаясь стереть шрамы, он со стыдом признал, что и сам причинил ей немало боли.
Он называл ее костлявой, а она была лишь худенькой. Дразнил ее клячей. А она была лишь измучена. Говорил, что она слишком остра на язык. А она ужасно боялась…
Алисдер задумался над тем, как бы он повел себя, если бы его вытолкали из родного дома и отправили через всю страну неизвестно куда, женили, а потом бы ждали, что он за одну ночь примет чужие обычаи.
Впрочем, подумал он, обстоятельства не так уж отличаются, как может показаться на первый взгляд: ему тоже пришлось пересечь всю страну. Только свою собственную. Алисдеру предстояло вместе с отцом и старшим братом примкнуть к восставшим, хотя лично он был категорически против такого безумия. Его подтолкнули к женитьбе, когда это совсем не входило в его планы. А теперь англичане ожидают, что он растворится в их культуре и полностью забудет о своих корнях.
Каков же его ответ на все это? Гнев.