Как только он появился в гестапо, его предупредили, что Пернинкен желает его видеть —
А сейчас обергруппенфюрер продолжал, используя нож для бумаг, ручки, телефон… Бивен сказал себе, что, когда у шефа не останется под рукой ничего, кроме портрета фюрера, чтобы бросить ему в морду, тот волей-неволей успокоится.
Приступы гнева Пернинкена вошли в легенды. При всей его карикатурной физиономии, когда он впадал в ярость, любому было не до смеха. Его кожа приобретала фиолетовый оттенок, на лбу вздувались жилы, глаза наливались кровью, а голос начинал звучать как скрежет, сравнимый разве что с речами Гитлера. В такие моменты звук, казалось, вылетал у него из глаз, а сердце изо рта. Брови, собравшиеся в клубок над носом, извивались, как черные гусеницы на гриле. Горло распухало так, словно у него вдруг вырос зоб или флюс, начиненный яростью или литрами желчи.
Бивен, за этот день уже всего насмотревшийся, попытался вставить слово:
— Обергруппенфюрер… вы не могли бы объяснить?
— Объяснить?
Беспорядочными движениями Пернинкен принялся рыться в папках, еще остававшихся на столе, вызвав очередную лавину бумаг и карандашей.
Наконец он нашарил крафтовый конверт и вывернул его содержимое.
На этот раз Бивен подумал, что сейчас сам рухнет без сознания.
На снимках было тело Греты Филиц у подножия дерева, изогнувшееся в последних судорогах агонии. Нечто вроде гофрированного воротничка — как брыжи, какие носили в XVI веке, — перерезало ее горло. Разорванное от пупка платье было распахнуто, открывая отвратительную полость — внутренности, мускулы, волокна…
Обуви не было.
— Что это…
— Что, что это? — заорал Пернинкен. — Он снова принялся за свое, чертов мудак! Пока вы бегали за калеками, превращали в бардак марш ветеранов и вгоняли в панику берлинское метро, убийца, настоящий убийца, кромсал четвертую жертву! Как вы умудрились так промахнуться? Я же приказал вам охранять Грету Филиц!
— Ее охраняли, обергруппенфюрер…
— Заткнитесь, мать вашу.
Шеф осел в кресло, внезапно обессилев, и Бивен с удовольствием последовал бы его примеру. Но прежде чем рухнуть и оценить весь масштаб своего поражения, он хотел досконально прояснить ситуацию.
— Известно, в каком часу она была убита?
— Сегодня днем.
— В начале дня или в конце?
Пернинкен провел рукой по лицу.
— Да какая теперь разница? Вы убили, да, я сказал «убили», того бедолагу около полудня — невиновного, который, без сомнения, и близко не подходил к этим женщинам. А в это время настоящий убийца продолжал свое дело.
Главное — не сломаться. Не заорать. Не грохнуть кулаком по столу или, раз уж на то пошло, по самому Пернинкену. Он, Бивен, обделался по всем статьям, и груз его ошибки буквально вдавливал его голову в плечи, словно невидимое ярмо.
— Где Хиллер и Марковиц?
— В камере. Я отправил обоих на холодок, чтобы дать им время подумать.
— В каком качестве, обергруппенфюрер?
— В качестве подозреваемых, вас устраивает? Эти два кретина — последние, кто видел Грету живой. Расстреливали и за меньшее. И прямо здесь, между прочим!
Бивен знал обоих парней, и рассеянностью они не страдали… Ему необходимо с ними поговорить.
— Мне очень жаль, — выговорил он наконец, — действительно, получилось не очень удачно…
— Мне тоже жаль, — откликнулся Пернинкен. — Жаль вас. Вы разжалованы.
Эта мера, достойная военного трибунала, была слишком сурова. Но Бивен знал, что Пернинкен поступил с ним еще по-божески — он вполне мог отправить его в концлагерь. Или же Бивен мог оказаться на заброшенном поле рядом с Максом Винером.
— Соберите свои вещи и выметайтесь. Завтра вам скажут, что будет дальше. А пока что вы направляетесь в службу Кохмидера. Исполнять немедленно. Поработаешь с покойничками, Бивен!
В иерархии гестапо, и без того не слишком радужной, группа Кохмидера,
Когда он уже выходил, Пернинкен его окликнул:
— Где вас носило весь вечер? Мы вас повсюду искали!
— Я был в Брангбо.
— С какой стати?
— Мой отец умер, обергруппенфюрер.
Пернинкен устало махнул рукой, словно говоря: «Вам только этого не хватало…»
Когда он зашел на виллу, царившая там тишина показалась ему необычной.
— Минна?
Никакого ответа. Наверняка она еще спит. Но тихий голос прошептал: «Нет, тут что-то другое…» Он поднялся на второй этаж и зашел в спальню.
— Минна?
Она выгнулась на кровати, как казненная статуя. Он мгновенно узнал эту позу, бледное лицо, разверстый рот, открытый смерти, вступившей в свои права.
Самоубийство.
С его ремеслом к таким ситуациям быстро привыкают. Некоторые евреи, зная, что их ожидает, предпочитали покончить со всем сразу. Уже давно был потерян счет повесившимся, отравившимся газом или ядом…
Но Франц с первого взгляда понял, что с Минной еще не все безнадежно. Он бросился к ней, проверил пульс, поискал вокруг, что же она приняла. На ночном столике валялась куча упаковок от таблеток — названия ему ничего не говорили.
