А он? Что ж, он здесь, в тепле, рядом с Минной, которая его терпит. Со своими костюмами, ботинками «дерби» и деньгами в банке. Он стал кочевником. Паразитом, живущим на шкуре животного. В любом случае у психоанализа больше не было будущего. Если он упрется и продолжит свою
В последние дни, бродя по вилле и всюду суя свой нос, он обнаружил сигары папаши фон Хасселя. Великолепные «Habanos», импортируемые непосредственно с Кубы. Он отправился за одной из них, вернулся обратно в кресло и медленно раздавил табачные листья у уха. Какой изящный хруст под пальцами… И только потом принялся раскуривать толстую сигару, водя по ней длинным язычком пламени и выпуская клубы дыма.
Честно говоря, бывает жизнь и похуже.
На самом деле он был не так уж безмятежен. Помимо воли он жил под аккомпанемент воспоминаний, возвращавшихся электрическими разрядами. Взрывные картины, заставлявшие его подскакивать, как вздрагивают в момент погружения в сон с ощущением падения в бездонную дыру.
Он снова видел, как в лабиринте
Но самыми жестокими вспышками он был обязан Тиргартену. Та ночь с ее языческой оргией, тела, судорожно извивающиеся в темноте, как рептилии с блестящей чешуей, содрогающиеся от мощи желания… И этот актер, одержимый волк-оборотень, которого застали за охотой… И наконец, его собственный порыв, желание схватить убийцу самому, без чьей-либо помощи.
Симон отогнал не дающие покоя картины и сосредоточился на солнце, пятнавшем окна гостиной. Сентябрь в этом году выдался душным, и город превратился в гигантскую теплицу. В нем уже не дышали, а дозревали или загнивали под музыку ежедневно поступающих дурных новостей.
Польшу окончательно раздавили. Польские кони недолго сопротивлялись немецким танкам, и захват Варшавы был вопросом ближайших дней. Россия не замедлит вступить в игру и отхватит себе изрядный кусок страны. Зато на западе все спокойно. Франция и Англия объявили войну, а потом…
Симон отложил газету и предпочел, попыхивая сигарой, обдумать последнюю теорию Бивена. Убийца-цыган. Этническая месть… На самом деле собственного мнения у него так и не сложилось. Это расследование разнесло его жизнь в клочья. Он так до сих пор и не переварил до конца ни все события, ни последние недели хаоса… И не знал, сколько времени займет психическое восстановление. Сколько месяцев, а точнее, конечно же, лет уйдет на то, чтобы внутренне принять подобные факты… Но в глубине души ему было плевать и на это.
Что было важно, так это его сны. И тут оказалось, что старая любовь не ржавеет. Он отлично спал, в том смысле, что ему снились сны, много снов, но не о Йозефе Краппе и его черной тюлевой вуали, и не о Курте Штайнхоффе и его убийственной треноге. Вот что было восхитительно. Эти невероятно жестокие события, преследовавшие его в течение дня, не проникали на ночную сторону его жизни. Подсознание при всей своей сложности не использовало этот материал для самовыражения. У него было кое-что получше. Оно имело собственный язык, и этот язык сам выбирал себе словник: фрагменты жизни, незначительные детали, символические сайнеты…[168]
— Симон.
Психоаналитик подскочил, пепел с сигары упал на тенниску.
—
Он развернулся в кресле и обнаружил Минну в халатике.
— К тебе пришли.
— Ко мне?
Симон уже стоял на ногах, мысленно поздравляя себя с тем, что так тщательно оделся. В голове тайком мелькнула цитата из Бодлера: «Денди должен жить и спать перед зеркалом»[169].
— Женщина, — добавила Минна, направляясь к лестнице. — Она тебе понравится.
Минуту спустя он уже возник на пороге, причесанный, блестящий, безукоризненный — готовый к запуску.
Та, что стояла напротив него, была, без сомнения, последним человеком, на которого он бы поставил в споре. Магда Заморски, черные очки, белые волосы. Ирреальная в своей красоте.
Они прогуливались по парку виллы. Первая вылазка Симона: он терпеть не мог все природное. Так, он никогда не замечал оранжереи в глубине сада, как не обращал внимания на аллеи из лилий и гортензий, ведущие к маленькому озеру. Кружились насекомые, пели птицы, все дышало равнодушной радостью, от которой у него леденели кости.
— Как ты меня нашла?
