Симон никогда не уставал от этого шума. Малышом он мог часами слушать, как дождь стучит по крышам, стеклам и машинам. Господи, как он это любил. Это будоражило ему кровь. Это наэлектризовывало его, как канун сочельника…
Гроза пришлась очень кстати — было чем омыть разум после всех ужасов, рассказанных священником. Симон не очень понимал, чего добивается Бивен, но с гестаповцем все всегда заканчивалось одинаково: месивом из крови и внутренностей.
Он бросил взгляд на размытый парк, и у него появилась идея. Идеальным местом, чтобы насладиться ливнем, была оранжерея, которую он заметил накануне, когда Магда пришла к нему со своими странными откровениями.
Он прихватил сигару, бутылку рислинга и нашел в прихожей дождевик — прелесть жизни богачей в том, что у них всегда все предусмотрено. Вернее, малейшая деталь, пусть самая незначительная и вроде совершенно бесполезная, будила приятные воспоминания, как бренчание пфеннигов в глубине кармана.
Снарядившись должным образом, он прошел через парк — пейзаж был словно заштрихован ливнем. И рисунок был сделан не карандашом, не углем и уж тем более не сангвиной, а полупрозрачным, без устали чиркающим пером, выявляющим истинную природу сада, как в детских играх, где нужно поскрести верхний слой, чтобы обнаружилась картинка — зелень, вода, свежесть…
С лужаек сейчас поднималась хрустальная дымка, нечто вроде льющегося через край, пьянящего, легкого перезвона, лужи трепетали, с поверхности фонтанов доносилось постукивание, как будто туда кидали мраморные шарики…
Симон замедлил шаги. Он вспомнил ливень, разбудивший его в то утро, когда по радио объявили о вторжении Германии в Польшу. Несмотря ни на что, воспоминание было приятным. Что-то кольнуло внутри, породив ощущение глубинной связи с самим средоточием жизни — с водой.
Дождевик не спасал, одежда облепила его как вторая кожа. Он чувствовал себя и отяжелевшим, и легким. Подавленным, но живым. Его сигара погибла. Устояла только бутылка рислинга в холеных руках. Словно отлакированная ливнем, она казалась даже тверже, полнее и в идеальном согласии с моментом.
Он нашел дорожку из широких плит, ведущую через газон в глубину сада. Он двигался по этой тропе, когда раздался раскат грома — в тот самый момент, когда мертвенно-бледная вспышка высветила весь парк.
Движимый необъяснимым инстинктом, Симон оглянулся на ворота. И тогда он увидел ее: Магда Заморски в белом платье в крупную черную клетку, перехваченном под самой грудью двумя поясками. На плечах короткий муслиновый плащ или что-то в этом роде, более похожее на вздох, чем на ткань. Казалось, под черным зонтом она пребывает в полной сухости. Нос тонущего корабля, еще не ушедший под воду.
Симон побежал к ней, поскальзываясь чуть ли не на каждом шагу.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, тут же пожалев о своем взвинченном тоне.
Но чтобы пробиться сквозь дождь, приходилось кричать.
— Я пришла попрощаться! — ответила она, тоже надсаживая голос.
— Попрощаться?
— Я нашла канал, чтобы покинуть Германию!
Симон открыл ворота и велел:
— Иди за мной, сейчас все мне объяснишь!
Верный принятому решению, он повел Магду не на виллу, а в оранжерею. Скорее теплица, чем основательная постройка. На литом каркасе крепилось множество стеклянных проемов, которые, казалось, вот-вот разлетятся под жестокими порывами ливня. Они проскользнули внутрь.
Почти мгновенно на них нахлынула влажность. Контраст между этим вечно жарким экзотическим лесом и неожиданной прохладой дождя привел к сильнейшей конденсации. От удивления они рассмеялись. Дождевая вода на лице Симона уже превращалась в патину пота. Оба едва могли дышать.
Магда присмотрела бортик керамической кадки, уселась и достала пачку «Lucky Strike». Предложила сигарету Симону, и тот вытянул ее мокрыми пальцами.
Им удалось прикурить сигареты, и какое-то время они молча дымили. Сдавшиеся, счастливые, промокшие.
Симон не обращал никакого внимания на обстановку — кстати, и видно-то почти ничего не было. Он смутно различал вокруг какие-то кактусы, чудовищные экзотические цветы оттенка свежей крови или английской лужайки, деревья с длинными свисающими листьями, такие же печальные и томные, как восточные песни.
— Когда ты уезжаешь? — спросил он наконец.
— Послезавтра.
— А что за канал ты нашла?
— Довольно сложный. Мне придется проехать через Австрию, Венгрию, Сербию и Македонию. Потом переберусь из Средиземного моря в Атлантику через Гибралтарский пролив.
— И каков пункт назначения?
— Соединенные Штаты. Это первое, что пришло мне в голову.
Симон продолжал затягиваться сигаретой. Эта внезапная близость с Магдой вызывала у него чувство неловкости, как будто он, например, застал ее спящей, тяжело дышащей и с каплями пота на висках. В самой ситуации было нечто нескромное и даже слегка непристойное.
— Очень мило с твоей стороны прийти предупредить меня.
Магда пожала плечами и состроила гримаску, показывающую, что она еще не покончила с жеманством Адлонских Дам.
— Собираясь в дорогу, я осознала, что у меня не так уж много друзей в Берлине.
— Недолго нашей дружбе длиться.
